Мертвые земли Эдеса - Софья Шиманская

Доверился словам чокнутой иверийки и поставил на нее все, что у него было.

Слезы смешались с соленым потом и защипали кожу. Теперь можно было не сдерживаться. Луций завыл. А потом закричал. В Последнем Покое стояла все такая же непроницаемая тишина. Он звал Орхо, звал Раду и Талию, Праймуса и Тиберия. Звал даже Терция, надрывая уже бесполезные связки и проклинал всех, кто его не слышал, пока не согнулся в очередном приступе хриплого кашля. Его звук отразился от стен пустого зала эхом и ударил по ушам.

Неожиданный резкий свет печати обжег воспаленные глаза. Луций рефлекторно, как загнанный зверь, попытался отползти, насколько позволяли цепи, и поднял на вошедшего мутный взгляд.

Жесткие черты лица Марка, выхваченные из сумерек Печатью Света, заострились и показались высеченными из камня. Он присел рядом с Луцием и убрал мокрые от пота волосы с его лица. Луций дернул головой, и перед глазами все поплыло. Казалось, что по углам Последнего Покоя шевелятся дымчатые тени.

– Я предупреждал тебя, Луций. Я просил оставить их в покое. Я говорил, что ты ничего с ними не сделаешь. Этот талорский ублюдок задурил тебе голову, а ты побежал за ним как за течной сукой. Я пытался удержать тебя. Но ты не слушал, – тихо сказал Марк, – ты никого никогда не слушал.

Открытые раны на разрушенных тавро горели огнем. Воздух входил в легкие с тихим свистом. Передняя часть шеи воспалилась настолько, что Луций едва мог повернуть голову. Он не мог вообще ничего. Не мог даже заткнуть рот сраному Марку Центо.

Луций любил свой голос. Он был звонким, чистым, гибким, как хлыст. Гортанные звуки заклинаний, острая эдесская речь и округлое звучание талорского – все ему давалось легко. Луций владел голосом мастерски, как боец владеет своим оружием. И от хриплой тишины, которая теперь вырывалась из его глотки, отчаяние пересекло какую-то невидимую черту, затопило его с головой и, наконец, исчезло.

Луций закрыл глаза и измученно улыбнулся легкому ознобу, пробежавшему по спине. Ласковому, прохладному поглаживанию, которое касалось не кожи, а сознания. Словно кто-то обнял его мысли, ластился к нему и жаждал его внимания.

Его отчаянная ставка на варварский бред иверийки сыграла.

Когда твоя тень надорвется и у тебя не останется выбора, Рух коснется тебя. Тогда ты пригласишь его и пообещаешь ему историю. Он займет ее место, и ты умрешь второй раз.

– Ну давай, моя радость, – проговорил Луций одними губами, – я развлеку тебя так, как не развлекал никто.

Непостижимое нечто приняло приглашение. Нетерпеливо, жадно скользнуло под кожу и растеклось волной пустоты, безвременья и лютого мороза. Оно наполнило тело безудержной радостью, безрассудной, кипучей волей, от которой высохшие губы сами растянулись в широком оскале.

– Ненавижу тебя, Марк, – выдохнул Луций и засмеялся.

Он услышал себя.

Его новый голос был другим. Нечеловеческим, невероятным. Он был соткан из хруста первого льда и шелеста мерзлой травы и нес за собой эхо и шорох пепла. Он заполнил темницу, мертвым звоном ударился о стены, погасил свет печати и принес с собой долгожданный холод.

Марк отшатнулся, потерял равновесие, едва успев опереться на руки. Луций с удовольствием вдохнул свежий воздух и снова согнулся в кашле, выплевывая сгустки крови. Сознание ускользало в уютную пустоту. Сквозь полудрему он услышал звон, с которым раскололся промороженный металл цепей, и рухнул в руки Марка.

– Ненавижу тебя, – повторил он снова и едва различил тихий ответ:

– А я тебя нет.

* * *

Затылок Луция кололо сухой соломой. Его монотонно потряхивало. Каждый толчок раздражающей тряски вдавливал острый стебелек в кожу. Он раздражал даже больше, чем тупая боль в легких. Сонное сознание поднималось на поверхность.

– Кто тебя править учил, падальщица? Такими темпами он от старости умрет раньше, чем мы доберемся.

– В борделях так-то не водится ни телег, ни лошадей. Умеешь лучше, так сама и веди.

– Я занята. А ты бесполезна.

– Раз я бесполезна, обойдешься без печатей. Сеном своим греться будешь.

– Следи за дорогой.

Голоса Рады и Талии звучали глухо, будто через толщу воды. Отчего-то они вызывали у Луция вялое возмущение, но он не мог вспомнить его причины.

– Скажи спасибо, что Марк нас перенес за Рубеж. Сами тащились бы месяц.

– Не скажу. Я не скормила его энки, хватит с него и этого.

– Надо же, какие мы опасные. Посмотрим, как твой энки спасет тебя от Гнева Богов.

Луция тряхнуло. Проклятый колосок наконец сместился в сторону. Хотелось спать.

* * *

Пахло знакомой смесью грибов и пряной травы. От теплой густой массы ужасно щипало раны на груди. Рада наносила ее, едва касаясь кожи пальцами. Кончики ее волос щекотали Луцию живот.

– Ты вообще знаешь, куда мы едем?

– Примерно.

– Что значит примерно?

Талия ворчала, словно старая бабка. Луцию стало смешно, но смех лишь сжал ребра тугим хомутом. Касания Рады исчезли. Рядом послышалась возня и стук глины.

– Падалью от тебя все еще несет, как от дохлой костровой лисы. Я едва чую тень Аэда. На, выпей.

По всей видимости, Рада обращалась к Талии, но соглашаться не спешила.

– Что это? – спросила она.

– Паучий мох, мальва и белый ковыль. Его я добавляла для господина, но тебе тоже хуже не сделает.

– Мне насрать на рецепт твоего варева. Зачем мне это пить?

– Выведет остатки зенийской гнили. Матушка твоя постаралась – любо дорого проклясть.

– Она еще…

– Нет. Ее нет. Но гниль крепко въедается в вены.

Рада снова вернулась к Луцию. Бережно подняла его голову и принялась менять перевязь на шее. Дико больно. Луцию захотелось отползти, но тело игнорировало его волю. Иверийка подула ему на лицо. От ароматного порошка зачесался нос. Сон снова навалился плотным покрывалом, заглушая голос Талии.

– Спасибо.

* * *

Ледяной колючий ветер скулил как пес, лизал Луцию щеки. Это помогало. Просто этой помощи было недостаточно. Влажный жар снова оплетал его тошнотворным запахом гноя. Казалось, что в легкие с трудом просачивается не воздух, а зацветшая болотная вода.

– Рук не чувствую. – Рада говорила тихо, едва выговаривая слова через стук зубов.

Кажется, они сделали привал. По крайней мере, Луций не чувствовал монотонной тряски. А может быть, его слишком занимала собственная судорога.

– Не могу сделать печать. – Усталый голос Талии прозвучал совсем близко. Затем телега скрипнула и качнулась. – Все просто рассыпается.

– Не пытайся, падальщица. Его снова лихорадит.

– Он не умрет?

– Не должен. Не знаю. Нужно спешить. У меня почти кончились травы.

Дрожащие пальцы Талии сжали руку Луция, словно пытались удержать бьющую его дрожь.

– Ему