class="p1">У нее был очень тихий голос. Казалось, она физически не могла говорить громче шепота. Но стоило ей заговорить – замолкали все. Она всегда носила с собой небольшую лиру, наигрывала мелодии одной рукой – не для развлечения. Лира как будто помогала ее размышлениям. Твоя мать пробовала звук на вкус, выбирала нужную ноту. И все время что-то записывала. Щелчком подзывала твоего отца, и тот приносил ей свежие пергаменты. – Орхо на миг замолчал, потом вдруг улыбнулся. – Ты говорил, что тебя часто сравнивали с отцом. Но нет, Эдера. От матери в тебе гораздо больше.
Луций взял со стола уголек, долго смотрел на него, а потом, сам не заметив, раскрошил в пальцах.
– Каким был отец?
Орхо откинул голову назад.
– Влюбленным. Настолько, что это было видно даже семилетнему ребенку, который знал о любви только из мрачных талорских сказок. Возможно, именно это придавало ему очарование. Не может быть плохим человек, который любит так сильно. По крайней мере, тогда мне так казалось.
Луций Эдера был по-военному статным, но обаятельным. Как домашний кот, хищный, но ласковый. Он умел располагать людей. Я помню: когда я пробирался в гостевое крыло, я почти всегда находил там отца и брата. Кажется, Луций Эдера был единственным, кто мог удержать их в одном помещении и при этом избежать скандала. Он развлекал их историями, втягивал в разговоры и играючи гасил споры. Трепался без умолку – и мгновенно стихал, стоило госпоже Тибии открыть рот. Она не говорила на талорском. Он переводил.
– И о чем они говорили?
– Они оба занимались исследованием магии и много путешествовали. Пытались связать магию разных народов в единую нить и найти ее источник. Твой отец рассказывал о тиришарских ловчих, майарских пепельных голосах и о том, как пытался выловить хоть одного иверийского шамана – и не смог. Он даже до Зена добрался и каким-то чудом уломал Матерей Лона поделиться историями прошлого. Я слушал сказки – про териархов с глазами цвета стрекозиного крыла, про жутких пепельников и падальщиц. Но стоило разговору перейти к чему-то сложному, мой интерес переключался на печенье. Луций Эдера привез тиришарское печенье. Оно было в форме маленьких бутонов кустовой розы. Каждый лепесток из тонкого красного теста, а в сердцевине – цедра и какая-то ягодная масса. До этого я знал единственное лакомство – мед, а это печенье… оно было изумительным. Мы с отцом и братом буквально дрались за него. Ты пробовал такое?
Луций стиснул зубы.
– Мне насрать на печенье, – процедил он. – Переходи к сути. Что там произошло?
Орхо оперся локтем на колено и несколько раз постучал пальцем по губам.
– Мор.
– Падение Тала?
– Я запомнил этот момент. Да, именно момент. Каждый в Тале почувствовал, что пришел Мор еще до того, как увидел Скверну. В тот день отец уехал куда-то с твоими родителями, а я остался с матерью. Таана учила меня читать. И вдруг это случилось. Сдавило виски – и тут же отпустило, как ударная волна. Я, кажется, разревелся, хотя к тому возрасту уже давно не плакал. В нашей семье слезы не поощрялись. Но Таана не рассердилась. Она тоже это почувствовала.
Отец вернулся через несколько дней. Знаешь, он был сложным. Отца ненавидели все: он был в ссоре с каждым нойоном и со всем Курултаем разом. Уживаться с ним могла только моя мать – и то потому, что у нее нрав был не лучше. Но никто ни разу не посягнул на его власть. Не потому, что боялись. Потому, что он был дельным. Как человек – тяжелый, неприятный, грубый. Как правитель – хладнокровный, прагматичный и ловкий. Старый Тал процветал под его рукой, и никто не готов был ее менять.
Представь теперь, насколько жутко было увидеть страх на лице такого человека.
Он велел Орде сниматься с места. Тал вышел войной на земли соседей. Все взрослые сражались: крестьянки рядом с нукерами, пираты рядом с нойонами. Детей отдали на попечение стариков. Я ехал в телеге с дряхлым соколом прежнего кагана, который неусыпно держал меня за шиворот и не давал сунуться в бойню.
Отец прошел через ближние к Талу народы, как нож сквозь масло. Война – очень простое дело, когда от нее зависит твое выживание, а не выгода. Нам не нужны были ни рабы, ни дань. Орда просто расчищала пространство для себя. Тыловые обозы въезжали в захваченные города, так перекопанные землетрясениями и заваленные трупами, что приходилось бросать телеги и идти пешком. Народ Эзмара отец вырезал подчистую. Седды нам покорились. Хаары бросили свои города и сами ушли кочевать. Только Шакран оказался хитрее: спрятался под протекцией Зена. А скалиться на ведьм каган не стал – ему все еще нужно было с кем-то торговать.
Мой отец был разумным человеком. Мор вынудил его начать войну, чтобы создать новый Тал. Он забрал ровно столько земли, сколько было нужно, чтобы его народ мог жить вольготно и есть досыта – и остановился. Новую ставку он устроил в Кильдигере. Не самое удобное место, зато знаковое: Кильдигер остался единственной провинцией Старого Тала, которую не поглотила Мертвая Земля.
Там мы смогли осесть.
Тогда я наконец снова увидел брата. Узнать его было сложно – не только из-за свежих шрамов, которые перекроили его лицо. Он изменился. Он превратился в варвара. Того самого, о которых так красочно пишут в Эдесе. Впрочем, тогда мне это даже нравилось. Он стал брать меня к нукерам, обещал научить сражаться и говорил, что мы вдвоем заставим весь север склониться перед Талом. Я верил ему. Все верили. И как было не верить – за несколько месяцев мы пронеслись как пожар по землям к северо-востоку от Сайрмора, не проиграв ни одной битвы. Каждый талорец познал вкус крови – и пристрастился. Никто, кроме отца, не видел причин останавливаться. Зазвучали старые легенды о народе, созданном Великими Духами, которому самой природой велено править остальными. Отец терял позиции. Тенхо набирал силу.
Еще полгода – и все могло бы сложиться иначе. Нужно было только, чтобы люди успели засеять поля. Отстроить дома. Завести детей, ради которых стоило бы остаться. Пожар гаснет, стоит присыпать его плодородной землей. Тенхо бы успокоился. Они бы все успокоились.
Орхо замолчал и с силой провел ладонью по лбу. Пальцы задержались у виска и сжались.
– Но каган погиб, – договорил Луций.
– Каган был убит, – поправил Орхо.
Он молчал долго. Перебирал пряди у виска снова и снова, словно не замечая этого. Втягивал воздух носом, потом задерживал
