его в легких, а выдыхал резко, с щелчком в горле, не произнося ни слова.
Луций ждал, не сводя с него взгляда.
– Я встретил Луция Эдеру у берега моря, – заговорил Орхо резко. – Караулил он меня там или я случайно ему попался – не знаю. Он позвал меня, я побежал к нему. Споткнулся, чуть лицом в песок не полетел.
Знаешь, как проще всего завоевать доверие ребенка? Говорить с ним как с равным. Без унизительной снисходительности. Почти никто из взрослых на такое не способен. А он умел. И кормил меня этим проклятым печеньем.
Когда я собрался обратно, он сунул мне в руки коробку. «Подарок отцу», – сказал. Еще щелкнул по лбу и предупредил не жадничать и не таскать оттуда. Я и принес коробку кагану. Он работал. Не глядя, закинул горсть этих проклятых розочек в рот. – Сжав кулак, Орхо усмехнулся, глядя перед собой. – Так вот, Луций Эдера много что рассказывал о Тиришаре, но кое-что упомянуть забыл. Тиришарцы мастерски делают яды. Хорошие яды. На любой вкус. Этот убил отца за считаные минуты.
Орхо тряхнул головой и зачесал волосы пальцами. Потом откинулся на вытянутые руки, уставившись в одну точку.
Воздух в шатре висел плотным слоем. Сухой, как шерсть, он цеплялся к горлу и трещал на вдохе, пока жар Первого выжигал остатки влаги. Полотно шатра поскрипывало на ветру. Где-то вдалеке слышались искаженные эхом музыка и крики.
Луций заговорил не сразу. Он смотрел сквозь Орхо, не моргая. Глаза саднили, как от песка.
– Зачем?.. – спросил он наконец и не услышал себя – забылся, заговорил мертвым горлом. Пришлось сглотнуть, откашляться, чтобы сбить ком. – Зачем он это сделал?
– Он не потрудился отчитаться передо мной, – сухо отозвался Орхо. – Мне было семь. Я помню только сказки и печенье. Мне было не до выяснения мотивов.
Он повернул голову, впервые глянув на Луция прямо:
– Ты знаешь, что такое агония талорца?
Луций молча кивнул.
Так умирала Илма. Агония талорца – это не просто судороги. Корчам тела вторят стихии. Когда Илма уже не приходила в сознание, дом трещал по швам. Горела мебель. Ветер бился о стены, будто хотел выломать их. Луций накладывал на нее Печать Сомноса, чтобы погрузить в глубокий сон. Чтобы она не раскрыла себя – и его.
Орхо перевел взгляд в пустоту, за границу шатра.
– Потолок обрушился. Я оказался под обломками. Мне пробило легкое и переломало ноги. Дышать не мог, выбраться тоже. Потом отключился. Очнулся от того, что конь облизывал мне лицо. Кони чувствуют землю лучше людей. Даже биение пульса ребенка. Никто не знал, что я был с отцом, поэтому обломки не разбирали – извлекли только его тело. Я пролежал под завалом сутки. Потом конь привел слышащего.
Я рассказал матери, что произошло. Она кричала. Не на меня – на отца, что он ее не слушал. О том, кто виноват в его смерти, она рассказала только самым близким нойонам. Остальным было объявлено, что Кагана хватил удар. Луция Эдеру с тех пор я не видел.
Орхо вытянул руку, щелкнул по одному из углей, лежащих на низком столе, и сбросил его на пол.
– Вот и вся история. Плевать мне, если честно, на его мотивы. Не могу себе представить причину, которая оправдывает мужчину, использующего яд. И тем более – руки ребенка.
Луций не сразу понял, что сжал кулаки. Ногти впились в ладони, пальцы свело, разжать их оказалось сложно. В груди поднималось что-то тягучее, словно слизь, – медленно сдавливало горло изнутри.
Он не знал отца. Тиберий знал – а Луций был знаком с отцом через его истории. Сотни рассказов, выученных наизусть. Как отец хитростью отвел от посольства разбойников. Как вступился за проворовавшегося ловчего, чтобы тот не попал под тиришарский суд. Как подшучивал над Гнеем Арвиной и устраивал розыгрыши. Как верил, что Орда не двинется на Эдес.
Тиберий говорил о нем так много, что Луций уставал слушать. Тиберий ни разу не заговорил о своей сестре. Не говорил о Тале. Не говорил об исследованиях магии и Мертвой Земле.
Он вообще не говорил ничего, что стоило бы услышать.
Луций уперся локтями в колени и сплел пальцы, чтобы унять злую дрожь. Холод шел изнутри, по позвонкам, и сдавливал живот в медленном, тугом спазме.
– А второй раз?
– Что?
– Как ты погиб во второй раз, чтобы стать Аэдом? – повторил Луций. – Как разорвал тень?
– А, это… – Орхо небрежно указал на шрам на ребрах. – Меня сжег брат. Я думал, об этом ты и сам догадался.
– Судя по твоему рассказу, с ним у тебя была сплошная идиллия. Так почему…
Орхо выдохнул и закатил глаза.
– Тенхо объявил свои претензии на каганат еще до того, как тело отца успело остыть, – сказал он, не дав Луцию договорить. – Обзавелся каким-то таинственным соколом, сказал, что это посланный ему духами великий шаман, который поможет ему привести Тал к величию. Мать выступила против – от моего имени, как регент. Хотела продолжить курс отца. Ваши выборы, Эдера, в сравнении с талорскими – верх любезности. У нас вся предвыборная программа умещается в один пункт: убей соперника. Тенхо напал на нее. Я бросился ему наперерез. У него сильное пламя. Не такое, как у меня сейчас, разумеется, но… – Орхо прижал ладонь к шраму, – плоть выжигало начисто. Я увидел собственные ребра. Черные. Даже кровь испарилась. А потом… нет смысла объяснять, ты через это проходил. Я не знал, что делаю, когда впустил Первого. Хотел выжить, хотел остановить брата. Понял, что мне дают шанс и принял его. Правда, сознание от боли я все равно потерял.
Когда очнулся, я был уже в Истреде с матерью и с теми, кто пожелал мира, а не войны. Уж не знаю, как мать уговорила Тенхо позволить ей отступить с частью Орды, еще и с новорожденным проводником. Но он дал нам уйти.
Дальше помнить нечего. Ковыль, покушения, еще ковыль. Пока не пришел Милош – и не заявил, что станет моим соколом. Он обещал Таане научить меня контролировать Белое Пламя, обещал сделать меня… безопасным, – Орхо мрачно ухмыльнулся. – Получилось то, что получилось. Милош жизнь положил на то, чтобы не дать мне стать проводником. Айлан учил меня быть человеком. Никто из них не справился. Что еще тебя интересует?
В шатре стало тесно. Луций сидел, ссутулившись, будто ощущал над головой занесенный меч. Он заставил себя поднялся, силясь сбить оцепенение в теле. Броня давила на грудь. Уголек, отброшенный Орхо, тлел в углу, оставляя на ковре
