Марк с рычанием бросился на Орхо снова.
Он двигался исступленно и яростно, как будто не чувствовал тела, отдав его на волю рефлексов. Шел теснящим напором, давил массой, изматывал, заставлял Орхо уходить от связок и ловить удары на излете траектории. Пропустить хоть один было бы достаточно. Меч Марка с размаху разрубит его до пояса. Доспеха на Орхо почти не осталось. Он крошился и осыпался при каждом движении. Вокруг стоял лязг и грохот. Свет печатей и пламени слепил глаза, воздух был насыщен копотью и железом, расплавленным жиром и мясом. Поле боя будто дышало в судорогах. И нукеры Тала, и эдесские легионеры словно инстинктивно расчистили небольшое пространство посреди бойни, но Орхо и Марк то и дело врезались в их тела плечами и спинами. Вопли, вспышки, удары отвлекали.
Подняв пласт земли, Орхо использовал его как щит и сосредоточился на вибрации, которую ощущал ногами. Марк хромал – незаметно для глаза, но земля не позволяла ошибиться. Орхо чувствовал, куда он переносит вес. Предугадать атаку, блокировать – и нанести удар. Одним шагом скользнув Марку за спину, Орхо сменил руку и рубанул саблей по его бедру.
Марк рухнул на одно колено, но прежде, чем Орхо успел всадить лезвие ему в шею, в его лицо прилетел удар. Навершие меча врезалось в челюсть с такой силой, что хрустящая боль пробила уши и вгрызлась в затылок. Орхо покачнулся. Рот наполнился кровью, к горлу подступила тошнота. Он мотнул головой, пытаясь собрать расплывшийся мир обратно – и едва успел на чистом инстинкте уйти от следующего удара, который должен был распороть его грудь насквозь снизу вверх.
Марк поднырнул под его руку, сократил дистанцию одним подворотом плеча и рванул на себя, вцепившись липкими от крови пальцами в ошметки брони.
– Я ударил тебя, – процедил он и вонзил меч в живот Орхо, – и я убью тебя, каким бы чудовищем ты ни был, ублюдок.
Лезвие пробило тело насквозь, острие вырвалось из спины, но – слишком низко.
Марк почти попал.
Орхо не почувствовал боли. Ее место занял гул в висках. Взвившаяся по нервам азартная злоба мгновенно прочистила голову. Орхо резким движением сжал искалеченные пальцы Марка на своей броне и до хруста заломил ему запястье. Сплюнув кровь на землю, он рывком приблизился к нему, позволяя мечу войти в тело по рукоять.
– Талорцев следует убивать одним ударом, – сказал он и сжал обожженные пальцы сильнее, заставляя Марка согнуться и заскрипеть зубами. – Свой ты потратил. Не обольщайся, маг. Я плачу тебе долг за жизнь Эдеры, и только поэтому ты еще дышишь.
– Где он? – прошипел Марк. – Где Луций?
Орхо хмыкнул и на мгновение прикрыл глаза.
Сквозь эхо разрывающей изнутри боли и возмущенно клокочущее пламя, сквозь свою и чужую ярость он потянулся волей Первого далеко за перегиб пади – и нашел там холод. Рядом с Эдерой пахло гибелью и небытием, смятением и сбивающим с ног ликованием.
Орхо улыбнулся.
– Для тебя он – Даллах, проводник Пятого и Хозяин Мерзлоты, – сказал Орхо. – И Даллах только что уничтожил твою армию.
Глаза Марка расширились. Его качнуло. Взгляд потерял фокус. Он дернулся вперед, но гарда уже упиралась в тело Орхо, и тот надежно держал его на месте.
– Нет!
Орхо шевельнул пальцами и выжег воздух в легких Марка. Тот захлебнулся пустотой и потерял сознание.
– Пора нам заканчивать.
* * *
Война – это просто. Вступая в битву, ты подкидываешь монету: аверс или реверс. Выиграешь или проиграешь, выживешь или умрешь. Тебе может казаться, будто у тебя есть план, что ты на что-то влияешь. Но это иллюзия. Ты просто кидаешь монету снова и снова. Каждый раз вслепую ловишь ее среди искр и пламени – пока она не выскользнет из пальцев и не вонзится в землю ребром. И тогда ты узнаешь, что у этой монеты никогда не было аверса. Никто не давал тебе шансов.
Марк не хотел приходить в себя. Сознание держалось за мягкую пустоту обморока, не желая возвращаться в тело. Тело болело. Оно было утопленным деревом, которое медленно пропитывалось водой, разбухало, тяжелело и растворялось. Оно больше не было надежным вместилищем. Марк ему не верил. Какое-то время он сражался за небытие – и проиграл. Снова.
Марк очнулся и не смог открыть глаза. Ресницы слиплись от сухой соли, как после долгого сна или слез. В голове стоял гул, и сквозь монотонный шум собственной крови Марк слышал голоса. Один голос был женским, второй – чужим. Марк не понимал слов. Это были чужие слова. Пахло землей и почему-то – лавандой. Было холодно. Холод лениво продирал пропитанную потом и кровью одежду, овладевал каждым клочком кожи. Только руки не чувствовали холода. Они не чувствовали вообще ничего. Марк понял, что больше не может ими шевельнуть.
Женский голос звучал раздраженно, чужой – равнодушно. В незнакомую речь вплетался перестук глиняной посуды, шарканье и глухая возня. Голоса говорили не с Марком, они общались между собой. Марк собрал остатки воли, чтобы шевельнуться. За спиной звякнул металл. Разговор прервался. Послышались шаги: одни удалялись, другие приближались.
Марк сжался – и возненавидел себя за это.
– Пей.
Чья-то рука дернула его за подбородок. В губы ткнулся глиняный ободок чашки. Вода обжигала. Она стекала по горлу кислотой. Марк закашлялся. Ему дали отдышаться, но потом заставили пить еще. Пока он глотал сквозь боль, кто-то грубо вытер лицо мокрой тряпкой.
– Стихии ради, Марк, не драматизируй. Бывает и хуже, поверь моему опыту.
Чашка глухо стукнулась об пол. Марк открыл глаза.
Прямо перед ним, присев на одно колено, сидел Луций. Он аккуратно складывал перепачканную в грязи и крови ветошь и на Марка не смотрел. Тонкие губы Луция были сложены в улыбку – но не в ту, к которой Марк успел привыкнуть за последние месяцы.
– Салве, трибун, – сказал он и потянулся за спину Марка, – осторожно. Я освобожу тебе руку.
Холод резанул по позвоночнику. Раздался сухой металлический хруст. Марк почувствовал, как кисть сорвалась с чего-то и плетью ударилась об землю. Он едва сдержал крик. Луций поднялся.
Марк все еще стоял на коленях посреди небольшого шатра. Несмотря на то что левую руку ему только что освободили, правая оставалась вмурованой в землю. Цепь, что недавно удерживала искалеченную левую, теперь валялась рядом. Металл рассыпался блестящими осколками. Воздух в помещении казался тяжелым и навязчивым, как испорченное масло: он забивался в нос и горло. Повсюду чадили лампады и свечи, и от пляски их живого пламени кружилась голова. Войлочные пологи шатра
