притащили сюда силком – это было очевидно. Однако когда он увидел Элизу во плоти и она обрела для него конкретность, всякое недовольство исчезло. Ему оставалось лишь вспомнить, зачем его сюда привели.
Они уселись вокруг стола в одинаковые кресла без различия в званиях. Ньютон рассматривал подпалину на столешнице и минуту-две собирался с мыслями. Элиза и Фатио заполняли молчание светской болтовнёй. Наконец Ньютон взглянул на ближайшее окно, и лицо его приняло такое выражение, будто он готов что-то сказать. Фатио оборвал фразу на полуслове и полуобернулся к Ньютону.
– Я буду говорить так, будто всё, сказанное Николя о вашем уме и образованности, верно, – начал Ньютон, – не уклоняясь в полуправду и не возвращаясь вспять для скучных разъяснений, как в беседе с какой-нибудь другой герцогиней.
– Я постараюсь быть достойной комплиментов Фатио и вашего уважения, – проговорила Элиза.
По-видимому, именно такой ответ Ньютон надеялся услышать; он кивнул и даже почти улыбнулся, прежде чем продолжить:
– Я прямиком обращусь к алхимии и к тому, почему её чту. Иначе вы возомните меня безумцем; возомните потому, что все алхимики, которых вы встречали, суть шарлатаны либо обманутые ими глупцы. По ним вы судите об алхимии и её приверженцах.
Вы дружны с Даниелем Уотерхаузом, который не любит алхимию и считает время, проведённое мною в лаборатории, потерянным для натурфилософии. Он даже поджёг мою лабораторию в тысяча шестьсот семьдесят седьмом году. Я его простил, он же так и не простил мне мои продолжающиеся занятия алхимией. Возможно он словами или жестами внушил вам, сударыня, свои взгляды.
Вы также дружны с Лейбницем. Некоторые хотят убедить меня, будто Лейбниц – мой враг. Я так не думаю.
Говоря это, Ньютон посмотрел прямо на Фатио. Тот побагровел и отвёл взгляд.
– Я говорю, что сохраняется произведение массы и скорости; Лейбниц говорит, что сохраняется произведение массы и квадрата скорости. Сдаётся, что оба мы правы и, объединив два этих принципа, сможем создать науку динамику – пользуясь термином Лейбница, – которая будет больше, нежели сумма своих составляющих. Так что Лейбниц не убавил от моих трудов, а прибавил к ним.
Равным образом он не убавить домогается от «Математических начал», но прибавить то, чего им явно недостаёт – объяснения причин и оснований силы. В этом мы с Лейбницем соратники. Я, подобно ему, тщусь раскрыть загадку силы, действующей на расстоянии, как та, что связует тяготеющие тела, или внутри и вокруг тел, как при соударении. Или как эта.
Ньютон протянул руку ладонью вверх. Элиза подумала было, что он приглашает её взглянуть на окно в стене над столом. Однако Ньютон повёл рукой, словно ловя комара, и остановил её. На бледной, словно пергаментной ладони лежала маленькая радуга от какой-то неровности в стекле. Полоска света была неколебима, как гироскоп, хотя рука Ньютона дрожала. Такую оптическую иллюзию не создал бы ни один версальский живописец, сколько угодно поднаторевший в причудливых ложных перспективах и прочих обманах зрения. Элиза безотчётно протянула руки и поддержала дрожащую ладонь Ньютона.
– Я вижу, вы нездоровы, сударь, – сказала она. – Это не дрожь от чрезмерного употребления кофе, а лихорадочный озноб…
Однако рука Ньютона была холодна.
– Мы все нездоровы, если на то пошло, – отвечал он. – И если некое поветрие выкосит нас всех, эти маленькие спектры будут перемещаться по комнате до скончания веков, не зная и не заботясь, ловят ли их живые человеческие руки. Наша плоть останавливает свет. Да, плоть немощна, но дух бодр, и размышляя над тем, что наблюдают наши плотские органы чувств, мы совершенствуем разум и возвышаем душу, пусть плоть наша стареет и увядает. Нет, у меня не лихорадка, сударыня.
Он убрал руку и вцепился в подлокотник, чтобы унять дрожь. Радуга теперь лежала у Элизы в горсти.
– Однако я смертен и тщусь в отпущенные мне годы постичь тайну силы. Теперь помыслите о свете, который поймали в ладонь. Он промчался чрез сотни миллионов миль небесного эфира и не изменился ни на йоту. Земная атмосфера исказила его лишь самую малость. И вот, пройдя четверть дюйма оконного стекла, он отклоняется от курса и разлагается на цвета. Мы не замечаем этого за обыденностью, но задумайтесь, какого чуда мы свидетели! На всём своём долгом пути от Солнца свет не подвержен влиянию солнечного тяготения, столь мощного, что ему покорствует могучий Юпитер на куда большем удалении. А разве не воздействует на него притяжение Земли, Луны и других планет? Однако он совершенно к ним нечувствителен. Тем не менее в куске стекла заключена сила, которая отклоняет его и разлагает на цвета. Как если бы ядро, выброшенное с бесконечной скоростью из сверхпушки, прошло чрез крепостные валы и бастионы, словно через их тень, но отклонилось и разбилось вдребезги от пёрышка в руке дитяти. Что, заключённое в заурядном оконном стекле, обладает такой силой, но не воздействует на меня и на вас? Или размыслите о кислотах, кои в считаные мгновения растворяют камни, от сотворения мира побеждавшие натиск стихий? Что властно уничтожить камень, созданный Богом, камень, способный удерживать вес пирамиды, останавливать огонь, отражать пули? Значит, в кислотах дремлет великая сила, способная сокрушить такую мощь. Вправе ли мы помыслить, что сила эта родственна или тождественна той, что отклоняет проходящий через стекло свет? И разве не должны задаваться подобными вопросами те, что величают себя натурфилософами?
– Ах, если бы все приверженцы алхимии ставили вопросы столь же чётко и с такой же ясностью излагали! – воскликнула Элиза.
– Традиции алхимического искусства древни и необычны. Алхимики если и говорят, то загадочными иносказаниями. Не мне исправлять заведённый обычай; я могу лишь завершить делание и таким образом пролить свет на сокрытое дотоле во мгле. И в связи с этим деланием я имею сказать вам нечто насчёт золота, похищенного Джеком Шафто в Бонанце.
Поворот был столь неожиданным, что Элиза обмякла в кресле, словно брошенная в коробку тряпичная кукла. Фатио устремил на неё пристально-испытующий взор. Даже Ньютона как будто позабавило её смятение.
– Не знаю, сударыня, каким образом вы замешаны в эту историю, и не имею ни власти, ни желания выпытывать у вас правду. Довольно и того, что, по убеждению многих членов эзотерического братства, вы располагаете некими нужными нам сведениями, а коли так, в ваших интересах знать, почему алхимики так пекутся об этом золоте. Знаете ли вы это, сударыня?
– Я знаю или подозреваю лишь то, что смогла вывести из слов и поступков людей, стремящихся им завладеть. Люди эти считают, что оно, в отличие от обычного золота, наделено некими сверхъестественными качествами.
