– Кабот, - послышалось из переводчика.
– Так люди используют инстинкты царей-жрецов против них самих, - сказал я.
– Кабот… Кабот… Кабот… - из преобразователя.
И тут, к моему изумлению, когда золотой жук приблизился к Сарму, царь-жрец опустился на все конечности, будто встал на колени, и неожиданно погрузил лицо и антенны в извивающуюся гриву золотого жука.
Я видел, как трубчатые челюсти пронзили грудь царя-жреца.
Облако пыли повисло между мной и этой парой, застывшей в объятиях смерти.
О купол ударялись камни и с грохотом обрушивались вниз.
Весь купол и мостик, казалось, приподнимаются и вздрагивают, но вцепившиеся друг в друга существа не обращали на это внимание.
Антенны Сарма погрузились в гриву золотого жука, его хватательные крючки гладили золотистые волоски гривы, он даже пытался слизывать их выделения.
– Радость, - донеслось из переводчика Сарма. - Радость, радость.
Я не мог не слышать звуков всасывания. Это работали челюсти золотого жука.
Я понял, почему золотым жукам разрешалось жить в рое, почему цари-жрецы не уничтожили их, хотя это и означало их собственную смерть.
Должно быть, волоски золотого жука, покрытые наркотическими выделениями, давали царям-жрецам достойную компенсацию за тысячелетия аскетических поисков разгадок научных тайн, приводили к прекрасной кульминации эти долгие-долгие жизни, посвященные рою, его законам, обязанностям и усилению его могущества.
Я знал, что у царей-жрецов мало радостей, и теперь понял, что самая большая среди них - это смерть.
Один раз Сарм, великий царь-жрец, невероятным усилием воли оторвал голову от золотых волосков и посмотрел на меня.
– Кабот, - донеслось из переводчика.
– Умри, царь-жрец, - негромко сказал я.
Последнее, что я услышал из транслятора Сарма, было слово "радость".
В последней смертельной судороге Сарм вырвался из объятий золотого жука, тело его распрямилось на все великолепные двадцать футов роста.
Так он стоял на мостике на вершине большого купола, а под ним ревел и гудел энергетический центр царей-жрецов.
В последний раз Сарм огляделся, антенны его обозревали величие роя, потом он покачнулся, сорвался с мостика, упал на поверхность купола и скользнул на обломки внизу.
Раздувшийся медлительный жук медленно повернулся ко мне.
Одним ударом меча я разрубил его голову.
Ногой столкнул его тело с мостика и смотрел, как оно скользит по стене купола и, как тело Сарма, падает вниз.
Я стоял на вершине купола и смотрел на гибнущий рой.
Далеко внизу у входа я видел золотые фигуры царей-жрецов. Среди них был и Миск. Я повернулся и начал спускаться.
32. НА ПОВЕРХНОСТЬ
– Это конец, - сказал Миск. Он лихорадочно работал у контрольных приборов, его антенны напрягались, читая показания стрелок запахов.
Рядом работали другие цари-жрецы.
Я посмотрел на разбитое золотое тело Сарма, лежавшее среди обломков на полу, полускрытое тучами пыли.
Услышал, как подавилась рядом девушка, и обнял плечи Вики из Трева.
– Нам потребовалось время, чтобы пробиться к тебе, - сказал Миск. - Но теперь уже поздно.
– Планета? - спросил я.
– Рой… мир… - ответил Миск.
Пузырящаяся масса под куполом начала прожигать его, послышался треск, полились ручейки густого шипящего вещества, они, как голубая лава, протискивались в трещины купола. На внешней поверхности купола образовывались капли того же вещества.
– Мы должны уходить отсюда, - сказал Миск, - купол расколется.
Он указал на стрелку показателя запахов; я, конечно, ничего не смог понять.
– Пошли, - послышалось из переводчика Миска.
Я поднял Вику и понес ее из рушащегося помещения, за нами торопились цари-жрецы и сопровождавшие их люди.
Я повернулся только один раз и увидел, как Миск склонился к телу Сарма, лежащему среди обломков. Послышался громкий треск, стена купола раскололась, и оттуда полился поток густой раскаленной жидкости.
А Миск по-прежнему возился у тела Сарма.
Пурпурная масса приближалась к царю-жрецу.
– Быстрее! - закричал я ему.
Но царь-жрец не обращал на это внимания, пытаясь сдвинуть большой каменный блок, прижавший одну из конечностей мертвого Сарма.
Я опустил Вику за груду камней и побежал к Миску.
– Идем! - Я постучал кулаком по его груди. - Быстрее!
– Нет, - ответил Миск.
– Ом мертв! Оставь его!
– Он царь-жрец, - сказал Миск.
Голубая лава приближалась с шипением. Мы вдвоем подняли камень, Миск нежно поднял разбитое тело Сарма, и мы заторопились к отверстию, а голубая шипящая раскаленная жидкость поглотила то место, где мы только что стояли.
Миск, несущий Сарма, остальные цари-жрецы и люди, включая нас с Викой, выбрались из энергетического центра и направились к комплексу в середине прежней территории Сарма.
– Почему? - спросил я Миска.
– Потому что он царь-жрец.
– Он предатель, - сказал я, - он изменил рою, он коварно убил бы тебя а теперь он уничтожил ваш рой и всю планету.
– Все равно он царь-жрец, - ответил Миск и нежно коснулся антеннами разбитого тела Сарма. - И он перворожденный. И его любила Мать.
Сзади раздался сильный взрыв, и я понял, что купол не выдержал, и теперь весь энергетический центр разрушен.
Туннель, по которому мы шли, подпрыгнул и изогнулся у нас под ногами.
Мы подошли к проходу, который Миск, цари-жрецы и люди прорубили сквозь обломки, прошли по нему и оказались в одном из больших комплексов.
Было холодно, и все люди, включая меня, дрожали в своих коротких пластиковых одеяниях.
– Смотри! - крикнула Вика, указывая вперед.
И мы все увидели высоко вверху, наверно, в миле над нами, открытое голубое небо Гора. Большая щель, с краев которой все еще падали камни, появилась в потолке роя, прорезала многочисленные пласты над ним, пока сквозь отверстие не стало видно прекрасное голубое небо мира наверху.
Многие люди громко закричали от удивления: они никогда не видели неба.
Цари-жреца заслонили свои антенны от яркого солнечного света.
И мне вдруг пришло в голову, почему цари-жрецы так зависят от людей, так нуждаются в них.
Они не выносят солнечных лучей!
Я посмотрел на небо.
И понял, какой была боль и радость ночного полета. Его крылья, сказала Мать, как потоки золота.
– Как оно прекрасно! - воскликнула Вика.
– Да, прекрасно, - согласился я.
Я вспомнил, что уже девять лет девушка не видела неба.
Обнял ее за плечи и держал, а она плакала, обратив лицо к далекому небу.
