«Ты прав, враг мой, но сейчас я не готов ответить тебе ни „да“, ни „нет“, мне нужно время для того, чтобы усвоить твои мысли, чтобы они из твоих сделались моими собственными, только тогда я смогу обозначить мое согласие». И находись я сейчас в своем природном теле, то сразу же ответил бы именно так.
Однако пребывать в своей плоти или в совершенно другой и во многом ничуть не похожей на привычную – далеко не одно и то же; растение не рассуждает, оно эмоционально, но не логично, и находясь в нем и невольно, по необходимости, к нему приспосабливаясь, помимо собственного желания теряешь в рассудочности, зато очень сильно выигрываешь в интуитивном восприятии. Но во всем, что касается наших отношений с Предвечным, мы руководствуемся не разумом, он тут – плохая подмога именно потому, что в хитросплетениях логики заблудиться очень легко, интуиция же не продирается сквозь них, она просто проносится над ними, не тратя времени на их преодоление; вся вера интуитивна, и, быть может, именно потому, что я воспринимал все аргументы Охранителя именно как растение, согласиться с ними оказалось невозможным. И ответ мой возник как-то сам собой, и был он, естественно, не таким, на какой рассчитывал наш старый оппонент. И выразился он в словах, не вполне удобных для буквальной передачи, поэтому скажу лишь, что он был не просто отрицательным, но грубо отрицательным, на уровне портовой пивной. У меня просто не было сейчас иного способа выразить мое отношение и к нему самому, и ко всей его софистике.
Охранитель понял меня прекрасно. Но не вышел из себя (на что я, откровенно говоря, рассчитывал), а лишь усмехнулся.
– Узнаю горячий характер и палубную лексику. Это радует меня, капитан, значит, ты в норме и действительно сможешь оказаться мне полезным – когда признаешь мою правоту. Поверь – этого не придется ждать долго.
На это я предпочел никак не откликнуться. Хотя на первый взгляд это было опасно.
– Ладно, ладно, – тем временем проговорил он. – Вижу, логика не принадлежит к твоим сильным сторонам, она, фигурально выражаясь, не твоя подруга. Но может быть, другая твоя подруга сможет убедить тебя скорее, чем я? Как ты полагаешь?
Что он, собственно, имел в виду? Какую еще подругу? У меня тут ее никогда не было и не могло быть. О ком это он…
Но я уже чувствовал, что пытаюсь обмануть самого себя. Потому что на самом деле она была. Пусть между нами и не происходило до сих пор ничего такого. Подруга не подруга, и уж во всяком случае не любовница. Однако в то же время и никак не чужая. Я и сам не понимаю сущности моего отношения к Вирге – да и того, как она относится ко мне, тоже. Но что-то тут есть, что-то такое, чего я еще не постиг. Неужели Охранитель поступит с этой женщиной так безжалостно? Вытащит ее душу из тела и поместит куда-то в… Нет, этого лучше себе не представлять.
Однако могу ли я уйти с легким сердцем, не сделав всего возможного и невозможного для полной безопасности этой женщины – сейчас и всегда?
Но чем я могу помочь – лишенный даже малейшей возможности действовать? Думать, чувствовать – это я еще в состоянии. Значит, нужно найти способ воспользоваться хотя бы этими качествами. Если мой канал с Виргой еще сохранился, предупредить ее, пусть скроется где-нибудь так, чтобы ее не могли найти хотя бы в ближайшее время, пока я…
Мои листья – колкие листья дерева, в котором я сейчас обитал, – даже затрепетали от напряжения: они не привыкли подавать сигналы такой мощности. Я понимал, что излучение с подобными характеристиками вряд ли останется незамеченным и моим тюремщиком – или как еще назвать его. Но ничего другого я сейчас не мог ни придумать, ни предпринять.
Охранитель, конечно, ничего не упустил. И улыбнулся, как мне показалось, даже с сожалением. Говорю «показалось», потому что я по-прежнему воспринимал все, так сказать, по-растительному: всей своею поверхностью, отчего изображения возникали очень расплывчатыми, иногда просто в виде красочных пятен (никогда раньше не думал, что растения различают цвета), а движения мои тонкие тела оформляли с пусть и небольшим, но все же замедлением. Многое приходилось додумывать. Так или иначе, мне представилось, что воспринятое мною движение линий и пятен означало именно улыбку, выражавшую не только торжество, но и откровенную жалость. Впрочем, я мог бы это отнести целиком на счет работы моей фантазии, если бы одновременно не воспринял и звуки:
– Дорогой капитан, вовсе не нужно так напрягаться, чтобы твои мысли могли быть услышаны ею. И как это ты до сих пор не потрудился определить, что она не в каком-то далеке, но тут, рядом, за этой вот стеной? Так что сейчас ты получишь полную возможность видеть ее, слышать – и делать собственные выводы. Угодно тебе?
И, не дожидаясь моего ответа (правильный поступок, потому что у меня никакого ответа просто не было), Охранитель скомандовал кому-то:
– Проводите девицу ко мне!
6
Старик беспрепятственно шагал по обители. Но не по общему ходу, а по тайному, лишь немногим известному; спустился на самый нижний подземный уровень, прошагал по длинному коридору и остановился перед одной из невысоких и узких металлических дверей, каких тут насчитывалось более десятка. Навстречу им уже спешил брат-надзиратель, на лицо его ясно читалась угроза и ствол игломета был уже направлен на пришедших. Когда он приблизился, старик откинул капюшон своего длиннополого плаща – и надзиратель замер, в следующее мгновение согнулся в поклоне:
– Жду ваших приказаний…
– Тут плотские тела вызванных его святейшеством людей?
– Так точно. Они…
– Отвори!
Надзиратель повиновался.
Старик вошел. Шесть недвижных тел располагалось на лежаках. Старик повернулся и приказал надзирателю:
– Войди и ты.
Надзиратель вошел и остановился в ожидании.
– Входите все! Занимайте тела!
Надзиратель даже не успел удивиться – хотя бы тому, что старик обращался к пустоте, больше никого ведь тут не было! Не успел – потому что почувствовал, как что-то непонятно как ворвалось в него и заставило уснуть… Уснуть… Ни о чем не думать и ничему не удивляться.
Тело же его, как и шесть доселе неподвижных организмов, приблизилось к старику и остановилось. А занявший его проговорил:
– Спасибо тебе.
– Как чувствуете себя?
– Неплохо.
– В таком случае – идем дальше.
Теперь их было восемь, шагавших по пустынному коридору, потом остановившихся у одной из похожих друг на друга дверей. Старик сказал тому, кто занимал сейчас тело надзирателя:
– У
