воспоминания.
Эбб посмотрел на Фреда на своей ладони, ласково погладил его по голове и сунул в карман. Восход уже начался, им пора было уходить.
– Я знал, что у тебя получится, Роузи, – сказал Эбб и замерцал.
В следующую секунду он исчез.
Мы с Джерм смотрели, как на горизонте светлеет небо, а облака улетающих прочь мотыльков подсвечивают первые лучи солнца.
Только тогда я начала осознавать всю грандиозность содеянного.
Сколько всего забытого вернётся с воспоминаниями? Это изменит мир, хотя бы немножко? И всё из-за одной истории и выдуманной птички?
Джерм, улыбающаяся от уха до уха, вдруг посерьёзнела:
– Ну, мне пора домой. Я последние двенадцать часов жила на одних «M&M’s», и мама… – На её лице была печаль и глубокое сожаление. – Она, наверное, на всю жизнь посадит меня под домашний арест. Но я позвоню тебе сразу, как мне разрешат.
– Что ты ей скажешь?
– Что ходила во сне. – Она подмигнула и сказала уже без шуток: – Нет, я скажу ей правду. И она мне не поверит. И отправит к психологу – или ещё что-нибудь в этом духе. Но хотя бы я буду знать, что всё это правда. И может, когда-нибудь мне удастся убедить её мне поверить. Роузи… – Она недолго помолчала. – Пока я шла домой, я всё думала и, кажется, поняла. Наверное, я обрела взор потому, что я тебя люблю, точно так же как было с твоими мамой и папой, когда его любовь к ней помогла ему увидеть то, что видит она. Похоже, любовь к друзьям тоже может открыть нам глаза на то, что видят они. – Она снова обняла меня, затем отстранилась, и мы посмотрели друг другу в глаза. Между нами ещё чувствовалась крошечная дистанция. Но сейчас мы были слишком счастливы, чтобы заострять на этом внимание. И я была уверена, что она правильно догадалась насчёт взора и причины, почему она его обрела.
– Я провожу тебя до дороги, – вызвалась я.
Но только мы зашагали по тропе, ведущей наверх, как я услышала его.
Я коснулась предплечья Джерм, останавливая её. Она вопросительно посмотрела на меня:
– Что?
Но я прижала палец к губам и прислушалась.
Со стороны обрыва доносился непривычный для меня звук, едва различимый за воем ветра с моря. Я знала, что он означает, но его просто не должно было быть. У меня мурашки побежали по коже.
– Кажется, меня кто-то зовёт, – сказала я.
Джерм склонила голову набок и кивнула:
– Я тоже это слышу.
Кто-то определённо звал меня с вершины утёсов.
Мы заторопились наверх, и уже на гребне я увидела её, идущую вдоль обрыва. Ветер трепал её длинные тёмные волосы. Она высматривала что-то в противоположном от нас направлении.
– Роузи! Роузи! – кричала она, задыхаясь и с таким отчаянием, будто от того, найдёт она меня или нет, зависит её жизнь. Судя по её растрёпанному виду, она бежала сюда не разбирая дороги.
– Я здесь! – отозвалась я.
Мама резко развернулась и прижала руки к груди. Её глаза наполнились слезами:
– Роузи?! – Её плечи поникли от облегчения, как бывает, когда ты находишь что-то, что потерял и что было тебе дороже всего на свете. А потом она расплылась в лучезарной улыбке, достойной радости от получения в подарок гавайского острова. – Где ты была? – спросила она и распахнула руки.
И я бросилась ей в объятья.
Часть 3
Глава 31
Вот что я узнала о воспоминаниях.
Они как семена – из них может вырасти любовь. В разные дни они предстают по-разному. Они скользкие, податливые и изменчивые. С ними нужно быть осторожным, чтобы не цепляться за них слишком сильно. Их отсутствие может порождать трещины в отношениях между людьми, городами и целыми странами. Порой их необходимо отпускать. И всё же в ту ночь, когда Воровка Памяти была повержена, а её мотыльки выпущены на свободу, мир стал чуточку лучше.
Повсюду, если судить по новостям, наблюдались загадочные малозаметные перемены: бабушки и дедушки, забывшие имена и лица внуков, внезапно им улыбнулись; страдающие амнезией вдруг пришли во дворы своих родных домов; города начали активно вспоминать свои давно забытые истории. Даже если люди и не видели мотыльков, посыпавших их пыльцой, возможно они всё равно что-то чувствовали.
Даже репортёры выглядели счастливыми, рассказывая об этих событиях.
Время подобно памяти – оно тоже одновременно поддаётся и не поддаётся измерению. Это правда, что на конце нашей извилистой безлюдной дороги в Мэйне прошли месяцы. Но также правда, что в океане время неподвижно, а точнее – оно неподвижно сразу в миллионе мест одновременно. И я постоянно об этом думаю. Думаю о них. О ведьмах.
Они придут за мной? Они боятся меня? Им известно, кто я или где я нахожусь? А что я сделала? Шли дни, но ответов на эти вопросы не было, и во мне проклюнулись первые хрупкие ростки веры, что я в безопасности. И чем дольше длилось это состояние, тем сильнее я сомневалась, что они когда-нибудь за мной придут. Возможно, самой мысли о том, что впервые за многие годы в мире появилось действенное оружие против ведьм, было достаточно, чтобы убедить их держаться от меня подальше. Не зря же Гомер называл их трусливыми созданиями. Именно на это я и рассчитывала.
Маме потребовалось некоторое время, чтобы всё вспомнить, и воспоминания о нескольких годах до сих пор оставались размыты. Она ясно помнила дни перед моим рождением, как охотилась на ведьм, как познакомилась с моим папой, как прятала свои книги и саму ту страшную ночь в больнице, но детали последующих лет от неё ускользали. Но в чём она была абсолютно уверена, так это в своей любви ко мне.
Я начала узнавать её настоящую – ту женщину, которая заполнила мою комнату чудесами, красками и вдохновляющими словами. Эта женщина ворвалась в мой мир подобно урагану, и я быстро поняла, почему ведьмы так её боялись.
Она ужасно любознательна. Она слушала больше, чем говорила, и проштудировала кипу книг и газет, впитывая знания как губка.
Её многое злило, и рядом с ней я чувствовала себя сильнее.
– Никому нет дела до белых медведей! – возмущалась она. И добавляла: – Мы ещё посмотрим, Роузи.
Это стало её любимой присказкой, окрашенной праведным гневом и целеустремлённостью, словно она была уверена, что всё можно исправить: главное – подобрать правильную стратегию. В такие моменты её голос был полон уверенности и жизни – как гравий и розы (а когда она просто болтала со мной ни о чём, он
