ни слова! – как бы с удивлением проговорил вошедший.
Хен Гот тут же получил крепкий тычок сзади, пошатнулся даже. И кто-то громким полушепотом прогудел в самое ухо:
– Говори же: «Почтительно преклоняюсь перед Великим донком, чье благородное имя – Намир Сега Эпон-а-Лиг-а-Плонт».
Историк послушно повторил, стараясь не сбиться: знал, что вельможи весьма обидчивы.
Великий донк внимательно слушал. Усмехнулся уголком рта.
– Итак, ты назвался Главным Композитором Истории, чиновником Изара?
Вот так: просто Изара. Не «Властелина». Но Хен Гот спорить не стал.
Великий донк Плонтский продолжал:
– Что же, любопытно будет с тобой побеседовать. Об истории, да и вообще – обо всем на свете.
Кивнул – никому в особенности:
– Буду с ним разговаривать у себя. На всякий случай руки ему свяжите. И обрызгайте чем-нибудь: от него так и несет женской спальней. Наверняка лазит тут горничным под юбки, а может, и не только им, а?
Окружающие заржали – но пристойно, весьма негромко. При вельможах ржать громко позволено только лошадям.
«Великая Рыба, – подумал Хен Гот, – и почему я не умер раньше?»
Впрочем, ему и сейчас не хотелось умирать.
Глава одиннадцатая
1
Странно чувствовала себя Ястра, Соправительница и Жемчужина Власти, готовясь появиться перед донками – впервые в жизни выступить в роли владетельной особы, не чувствуя рядом с собой Изара – как бы самого близкого, но на деле наиболее, может быть, враждебного ей и обладающего решающим голосом. Сейчас право повелевать – во всяком случае, теоретически – принадлежало ей, и она собиралась в полной мере им воспользоваться. Но не совсем так, – а может быть, и совсем не так, как желал того Изар. Хотя целью обоих оставалось одно и то же: предотвратить распад Единого Ассартского государства. Ведь на самом-то деле донки согласились собраться здесь вовсе не для того, чтобы защищать ее от Охранителя или кого угодно другого, – что бы она там ни рассказывала доверчивому историку…
Готовиться пришлось сразу в двух направлениях: внешне – привести себя в совершенный порядок, чтобы произвести на донков впечатление не только уверенной в себе государыни с твердым характером, но и прекрасной женщины, само лицезрение и общение с которой уже являются наградой и привилегией немногих. И внутренне. Ведь встреча с донками – генеральное сражение, которое она должна дать – и выиграть.
Она. А не Изар.
Сейчас, отдохнув немного после душистой ванны и сидя перед зеркалами, она готовилась к этой предстоящей встрече. Но мысли ее не ограничивались предвкушением будущего; руки ее и глаза действовали сами собой, приведение себя в полный порядок было делом привычным, а полностью выбросить из головы дела государственные все-таки никак не получалось.
Изар, думала она, орудуя пуховками, растушевками, карандашами и тенями, – Изар больше не Властелин. Он задумал идиотскую войну, а задумав – не сумел выиграть ее, а не выиграв войны, сейчас проигрывает и мир. Он растерян и не знает, что делать. Он слаб. Власть висит на нем, как великанский кафтан на карлике: его не видно во Власти. Изар должен уйти. Это необходимо. Неизбежно.
Однако сам он с этим никогда не согласится.
Зачем они тогда вытащили его, привезли, спасли от гибели? Он ведь уже погиб, по сути дела…
Все – Ульдемир и его люди. Ульдемир, вот кто виноват.
Она невольно улыбнулась.
Виноват, да. Но эту вину ему можно будет простить – если он исправит им же самим сделанное.
Так, думала она, удлиняя глаза, одновременно решая, оставить ли свои ресницы или воспользоваться накладными. Допустим, он сделал это. Изара нет. Но Власть должна существовать. Конечно, она сама, Ястра, вполне могла бы ее возглавить. В другие времена у нее не возникло бы ни малейших сомнений. Но сейчас в этом был риск. С одной стороны, перевороты хороши именно в пору сумятицы, когда все неустойчиво и некому даже воспротивиться всерьез. Но с другой – малейшая ошибка, и все провалится в бездну безвластия, из которой потом уже и нельзя будет ничего вытащить. Стоит людям только поверить хоть на миг в то, что Власть исчезла. А ведь именно так и решат, едва услышат, что повелевать Ассартом отныне будет одна лишь женщина. Ага, скажут, та самая, которую на наших глазах так лихо валяли на коврике! Сама себя тогда не сумела защитить, чего же нам от нее ждать!.. И никто не захочет вспомнить, что то был всего лишь ритуал многих поколений и что, если бы она могла тогда действовать так, как захотелось, летел бы будущий Властелин по всему коридору, обрушивая по пути наглые телекамеры… Нет, скажут, могла бы защититься – не дала бы…
Поэтому место одного мужчины следует занять другому. И сразу показать, что с Властью все в порядке, что она при своей силе. Пусть это будет лишь вывеска, пусть за спиной этого мужчины будет она, Ястра, – внешне все должно выглядеть убедительно-привычно. У Власти должны быть мужские первичные признаки.
Мужчина этот был ее сын, безмятежно спавший сейчас в колыбели и владевший пока одной лишь соской-пустышкой. Законный Властелин. Мужчина, пусть и во младенчестве, остается мужчиной. И мать его, Жемчужина Власти, по-прежнему Правительница, пока не войдет дитя в возраст, когда само сможет повелевать. На самом же деле понятно: кто, как не мать, подскажет сыну, что надо делать?
Но женщине – знала Ястра – даже на вершине Власти нужна какая-то опора. Для того чтобы выполнять черную работу, которой во всякой Власти очень много, нужен опытный и решительный мужчина. Который со временем – когда сын войдет в возраст – должен будет исчезнуть.
Или не исчезнуть. Просто отойти в тень.
…Улететь с Ассарта в свои края, откуда явился?
А может быть – и не улетать?
Происхождение Властелина должно быть безупречным. Если даже всем известно, что отцом его является не предыдущий государь. Самый лучший выход – заставить народ забыть об этом. Но это может и не получиться. В таком случае останется одно: доказать, что и настоящий отец ничем не хуже по своему происхождению, хотя Ассартом и не правил. По традиции достаточно, если будет установлена его принадлежность к одному из Владетельных родов.
И кажется, это вполне осуществимо…
Тут мысли ее вдруг засбоили. Она сидела перед зеркалом, глядя на свое отражение, – но вдруг увидела его не таким, какой была сейчас – одетой к выходу, – но обнаженной, жаждущей любви и готовой к ней. Это вдруг возобладало над рассудком ее тело, которому наплевать было на все политические, экономические, военные и
