и чью доброту растоптал, словно опавшие лепестки.
Чистый голос, напоминающий звон горного ручья, пугал своим бесцветным звучанием. Весь образ Нань Гуацзы будто разом потерял все краски, оставив вместо эмоционального доброго юноши потрескавшуюся старую куклу, при одном взгляде на которую хотелось уйти подальше.
Теперь Хань Цзишэ стало понятно, что его бессилие вызвано не беспокойством и усталостью, а настойкой, которой его опоили. Поддавшись кольнувшему сердце страху, он хотел сорваться с местаа и бежать куда глаза глядят, но тело уже не слушалось его. Нелепо дёрнувшись, он начал заваливаться набок, но Нань Гуацзы аккуратно придержал его и позволил опустить голову на своё плечо. Со стороны выглядело так, словно Хань Цзишэ решил прикорнуть, воспользовавшись милостью товарища, но стоило ему почувствовать своей щекой угловатое чужое плечо, его сковал ужас. Теперь он мог двигать только пальцами, конечности отнимались одна за другой, Хань Цзишэ уже не ощущал жёсткости лавки и холода стены. Он чувствовал только животный парализующий страх, из-за которого становилось труднее дышать.
– Я хотел пройти долгий путь, чтобы брат Хань сам принял дар, который я подготовил для него.
– Я… к…
Из горла вырывались только сдавленные хрипы. И тут Хань Цзишэ понял, что не может не только говорить, но и дышать. В застывших глазах вспыхнул такой ужас, что его горячие искры разожгли бы целое пламя. Хань Цзишэ приказывал своему телу пошевелиться, пытался завопить, вскочить с места, привлечь чьё-то внимание, но всё, на что он был способен, – это пускать слюну и издавать жалобные хрипы.
– Сначала онемеет тело.
С этими словами на колено Хань Цзишэ легла ладонь, и даже когда пальцы сжали его бедро, он ничего не почувствовал. Опустив глаза, он мог лишь наблюдать, как Нань Гуацзы поднял руку, небрежно касаясь пальцами его гортани.
– Затем отнимется язык, – продолжил он, потянувшись вверх и похлопав тыльной стороной пальцев по онемевшей щеке. – Потом ты не сможешь моргать, а затем и вовсе перестанешь дышать. Ты умрёшь, брат Хань.
Умрёт. Это прозвучало так просто и буднично, что Хань Цзишэ перестал дёргаться и невольно прочувствовал все симптомы, описанные Нань Гуацзы. Веки потяжелели, но никак не закрывались, отчего глаза начинало пощипывать. Вокруг горла с каждой пройдённой секундой всё туже затягивалась невидимая удавка, мешая дышать, а парализующая слабость и вовсе сделала тело бесполезным куском плоти.
Нет… это всё неправда, это не могло произойти с ним. Почему так внезапно? С чего? Где он просчитался? Нет, он не хотел умирать, нет-нет-нет, ни за что! А что будет с Хань И, если она узнает о его смерти? Она ведь не переживёт такого удара. А как же мать, которая останется совершенно одна? Похоронить мужа, а потом и сына – от одной только мысли, в каком кошмаре окажется его мать, Хань Цзишэ чуть не взвыл от бессилия.
Чуть. Не взвыл. Он не мог взвыть, не мог произнести ни звука. Единственное, что выдавало его полнейшее бессилие и уязвимость, – это слёзы, скатившиеся из уголков глаз. Заметив это, Нань Гуацзы заботливым жестом стёр следы его слабости, растянув губы в удовлетворённой улыбке.
– Тебе страшно, понимаю. Но не волнуйся, так надо. Ты не умрёшь в привычном понимании, я не позволю тебе умереть, это в моей власти. Ты просто станешь неотъемлемой частью этого мира, как и госпожа Хань. – Усмехнувшись, он с откровенным наслаждением заметил: – До сих пор веселюсь при мысли, как оплошало низвергнутое полубожество в своём стремлении избавиться от демоницы. Вместо того, чтобы украсть чужое имя и обрести покорного слугу, разделил с ней свою силу. Надо же быть таким невезучим.
Слова ускользали от Хань Цзишэ, но ему всё-таки удалось услышать полезную информацию. Только поэтому он не сошёл с ума от страха. Но если он не умрёт, что же с ним станет?
– Ты идеален для моего замысла, брат Хань. И более того – пришёлся мне по душе. Как только всё закончится, и ты изменишь взгляд на ситуацию, мы обязательно обменяемся восемью поклонами дружбы[115], хах. Ведь этот достопочтенный вовсе не желает тебе зла. Так что расслабься и ни о чём не беспокойся, брат Хань. Я о тебе позабочусь.
Глава 20
Так погибает жизнь в благословении демона
Когда младенец делает свой первый вдох, раскрывая лёгкие, он кричит. С криком и болью приходит жизнь. Хань Цзишэ и не подумал бы, что это возможно, пока сам не осознал, что кричал и дёргался, словно пойманное в силки животное, чьё тело гудело так, будто дикие осы сделали гнездо из его плоти.
Кажется, кто-то разговаривал с ним, но он не понимал слов. Язык, на котором говорило тело Хань Цзишэ, – это боль, и он понимал лишь его, слышал и чувствовал только то, как колотилось сердце в груди, а лёгкие при первом вздохе будто наполнились кислотой. Он бился в агонии, словно рыба в сетях, не находя освобождения. Даже когда он перестал кричать, осознание реальности пришло не сразу, а продолжало накатывать лёгкими волнами.
Он сидел со связанными за столбом руками, не в состоянии упасть или подняться. Обнажённую грудь оплетали верёвки, не позволяющие ему завалиться. Пытаясь высвободиться, он брыкался и метался, словно испуганный зверь, и они натёрли кожу и оставили красные полосы.
– Дыши, вот так, – раздался совсем близко знакомый ласковый голос: – С днём нового рождения, брат Хань! – сказал Нань Гуацзы, выглядевший, как обычно, очаровательным.
Чувства и реакции настолько притупились, что Хань Цзишэ только и смог одарить его хмурым, ненавидящим взглядом. Он почувствовал неприязнь и злость к Нань Гуацзы прежде, чем вспомнил причину, по которой перестал думать о нём как о товарище.
Верно. Этот ублюдок убил его. Отравил. И наблюдал, как из-за парализующего яда Хань Цзишэ задыхался, не в силах отвратить свою смерть. Вспомнив, как его наполняли боль и страх, как они затекали в лёгкие и душили изнутри, Хань Цзишэ нервно сглотнул и закашлялся. Теперь он ощущал не только жжение на коже из-за верёвки, но и ноющую боль в костях, давление в мышцах и жгучую резь между шеей и плечом. Его что, покусали?
Опустив взгляд и, наконец, увидев свой обнажённый торс, он отметил странные припухшие метки, которые при ближайшем рассмотрении оказались узорами. Вот только это далеко не стерильные татуировки, нанесённые натренированной рукой мастера с помощью специальной машинки. Из мелких колотых ранок сочилась кровь, а вместе с ней вытекали и чёрные чернила.
Хань Цзишэ сжал кулаки, продолжая тяжело дышать,
