проводником ее тень была мягкой. Ласковой.
Он помнил и другое: с какой легкостью, с каким непререкаемым, безоговорочным подчинением Рада склонилась перед Аэдом. С первого дня. С первого взгляда.
Иверийцы созданы служить духам – и их проводникам.
– Рада, – Луций подался вперед, и Пятый отозвался сразу. Дрогнул, как мышца, и окатил Раду всплеском морозного возбуждения. – Скажи… сколько вас? Иверийцев.
– Не знаю, – она зябко повела плечами, – один лес. Я давно не была на жатве. Не знаю, какими были последние годы.
– Ладно. – Луций пощелкал пальцами, срывая с себя остатки оцепенения. – И вы все умеете убивать тенями?
– Конечно. Люди жатву не проходят, – чуть гордо произнесла она, а потом насупилась: – Что тебе до нас? Я твоя соколица. Зачем тебе другие?
Луций широко улыбнулся. Скользнул рукой по ее спутанным волосам и нежно почесал макушку.
– Ты – мое сокровище, – сказал он. – Покажешь мне свою родину?
18. Добрый господин
Луций провел пальцем по гладкому шипу гривы Терна, смахивая дорожную пыль. Шип масляно блеснул черным. И следующий. И еще один. К сожалению, их было не так уж много. Сомнительное развлечение быстро себя исчерпало. Он вытер пальцы о штаны и вздохнул.
Солнце уже перевалило за полдень, а дорога все не заканчивалась. Вокруг все было одинаковым: жухлая трава, припорошенная мелким снегом, стелющийся туман, кромки пролесков и редкие деревушки за высокими заборами. Луций уже успел пожалеть, что вызвался сопровождать Орхо в Зен. Всю ночь тот просидел с Милошем над документами и теперь дремал в седле, замыкая чахлую процессию. Будить его только потому, что самому было скучно, Луций не хотел. Он успел всласть отоспаться и даже абсурдные сны не тревожили его в эту ночь. Идея, вспыхнувшая в разговоре с Радой, выжгла топкую апатию. Она казалась блестящей и перспективной – но ей нужно было дозреть. И для этого требовалась свежая, разумная голова. Свежей, впрочем, она оставалась недолго.
Они выехали затемно, когда воздух еще хрустел от мороза. Теперь от свежести ничего не осталось. Восемь часов неспешной езды превратили поясницу Луция в гудящее бревно. Он переставлял ноги в стременах, но пользы это приносило мало. Хотелось лечь – неважно куда, хоть в грязь. Или спрыгнуть и пройтись шагом, просто чтобы напомнить телу, как работают суставы.
Он подстегнул Терна – тот, кажется, засыпал на ходу – и подтянулся к Тамаре. Она напевала себе под нос, подставив лицо слабому солнцу. Ее белая кобыла – эдесская, та самая, что Луций перехватил у разбитого отряда, – шла легко и послушно. За несколько дней она попривыкла к талорским лошадям. Когда Терн поравнялся с ней, кобылка настороженно повела ушами, но тот не обратил на нее внимания, и между ними установился шаткий мир.
– Вы удовлетворены сделкой? – вежливо спросил Луций у Тамары.
Дела до ее удовлетворения ему не было никакого, но скука выжигала нервы, а выбор собеседников был небогатым.
– Хан Пыльного Яра мудр и великодушен. С ним приятно вести дела, – сказала Тамара и взглянула на Луция с легкой улыбкой. – Однако… я не прощу себе, если не задам один вопрос, Даллах. Не будешь ли ты так любезен вернуть нам нашу кровь?
Луций едва сдержался, чтобы не закатить глаза, когда понял, о чем идет речь.
– Ваша кровь течет в живом человеке, – ответил он, – госпожа Талия мне не рабыня, я не владею ей, чтобы возвращать ее или удерживать. Она мой друг и служит мне по своей воле.
– И все же ты можешь приказать ей вернуться, и она подчинится.
Тамара говорила сдержанно, но Луций заметил тень, пробежавшую по невозмутимому лицу. В ней была брезгливость, словно ей пришлось погрузить руку в чан с едкими помоями.
Луцию хотелось сказать, что прикажи он такое Талии, она выцарапает ему глаза и изобьет до полусмерти – но он промолчал. Так было раньше. Сейчас… нет. Он действительно мог повелевать Талией. Она боялась его – чуть меньше, чем остальные, но все же. Однако Луций не собирался злоупотреблять этой властью. Он дал соколице самой выбрать судьбу Терция. Не давил на нее и ничего не требовал. Он дорожил Талией – такой, какой она была. Бешеной сукой, Розой Эдеса, падальщицей. Сломай ее – и дорожить будет нечем.
– Вы позволили уйти из Лона ее матери. Какое вам дело до Талии?
Тамара плотнее стиснула поводья.
– Измена и унижение Сайны – огромная трагедия. Мы скорбим о ней много лет, – тихо сказала она. – Но ее дочь не унаследовала ее позор. Она просто не знает, как жить иначе. Мы хотим уберечь ее.
– Госпожа Талия – соколица Даллаха, – проговорил Луций сухо, – и, насколько я успел изучить нравы северян, этот статус дарует почет, а не унижение.
Это и правда было так. К соколам проводников относились едва ли не с большим пиететом, чем к самим проводникам. Они были единственными, кто имел право и возможность сдерживать хозяев стихий в их безумствах – и считались кем-то вроде удерживающих небо титанов, благодаря которым мир не рушился в пучину Хаоса.
Тамара покачала головой.
– Ты не знаешь, о чем говоришь.
– Так объясни.
Она помолчала.
– Ты задумывался, что бы было, родись ты женщиной?
– Добродетельной девы бы из меня не вышло, – усмехнулся Луций, но, взглянув на лицо Тамары, не стал развивать мысль.
Зенийка глядела на него с тяжелым, горьким упреком.
– Ты носишь имя своего отца, но помнишь ли ты свою мать, Даллах? Кем она была? Что она любила? Что осталось от нее?
– Я…
Тибия. Ее звали Тибия. Луций видел ее только на портретах. Красивая женщина с кротким взглядом и точеными чертами лица. Отец женился на ней, чтобы породниться с семьей своего друга Тиберия Авитуса. Это был сильный союз двух древних родов. Тибия была достойной женой, которая предпочла сгинуть в пожаре вместе с супругом, когда тому грозила казнь.
Дядя говорил, она любила музыку. Кто, впрочем, не любит музыку? И какую музыку?
– Моя мать погибла прежде, чем я мог ее узнать, – неохотно сказал Луций, – меня воспитала кормилица.
Тамара усмехнулась уголком губ и перевела взгляд на горизонт.
– В Сенате Эдеса около пяти сотен человек, и среди них нет ни одной женщины. Эдесские колдуньи владеют магией не хуже патрициев, и все же их нет ни у власти, ни в армии. Их нет даже в памяти сыновей. Их просто нет, – сказала она спокойно. – Родись ты женщиной, Луций Эдера, тебя бы не было. Ты бы растворился в отце и братьях, в муже, сыновьях и других господах. С самого
