зазывал, грохот посуды и шкварчание еды переплетались с оглушительным стрекотом болотных кузнечиков, хриплым ворчанием жаб и протяжными вскриками цапель. Кто-то перекликался через мост, какой-то кудлатый юноша лениво чесал за ухом взъерошенную болотную выдру, растянувшуюся у завалинки между корзинами и кривыми тюками трав. Между штабелями ящиков с грибами вместо крыс шмыгали золотистые ящерицы. Жирные ондатры клянчили у лотков еду, строя глазки, как заправские дворняги в Эдесе. Пахло свежей краской и гнилью, мокрой шерстью и ягодной брагой.
Да во имя стихий, здесь даже фонтан был!
Заросший синеватой плесенью, с грубо высеченной фигурой кабана в центре, из черной пасти которого тонкой струйкой стекала мутная вода. И все же это был фонтан. В самом сердце площади.
Рада схватила Луция за рукав. Тот успел только растерянно улыбнуться Орхо и позволил соколице увлечь себя в толпу. Он с интересом рассматривал местных жителей. Скользя взглядом по лицам, он не находил ни одного… взрослого. Иверийцы выглядели и вели себя как толпа взбудораженных подростков. В отличие от северян и даже эдесцев, они не расступались перед Даллахом. Напротив – по-детски смущенно приближались, восхищенно разглядывали его и, не понижая голоса, переговаривались на разных языках.
Рада вышагивала впереди, гордо подняв голову. Проходя мимо одной из лавок, она, не останавливаясь, подхватила из корзины пригоршню золотистой морошки. Ссыпала половину в ладонь Луция, а другую отправила себе в рот.
– Заплатить не хочешь? – усмехнулся Луций и с удовольствием раздавил на языке несколько медово-сладких ягод.
– Еще чего, – прочавкала Рада, – я тут старейшина.
Луций закашлялся. Ягодный сок пошел не тем горлом. Он изумленно уставился на соколицу.
– Чего?
Нет, право слово, одного раба, который оказался ханом, ему более чем хватило.
– Ну… пока нет, – поспешно исправилась Рада, – но, когда ты умрешь, стану старостой.
– Чегой-то? – раздался сипловатый веселый голос сверху. – Думаешь, пущу?
Прежде чем Луций успел поднять голову, перед ним обрушился… комок пыли. Выпрямился, отряхнулся и шлепнул Раду по руке. Та насупилась. Незнакомец повернулся к Луцию.
– Даллах, – с нежностью сказал он, а потом сделал шаг в сторону так, чтобы наступить на тень Луция, плотную и темную в свете ближайшего плесневелого фонаря. Потоптавшись на ней, ивериец довольно покивал и повернулся к Раде: – Добавь шлемника. Звон хороший, но очень уж тихий.
– Это ты оглох от старости, – проворчала Рада.
– Хамка.
– Трухля седая.
Луций прислонился плечом к балке моста, разглядывая его.
– Ты был соколом проводника?
Ивериец по-мальчишески вскинул голову и гордо кивнул.
– Я Тиш, – представился он, – я шел рядом с Сайром и берег его тень. Он ушел своей волей, а я остался о нем помнить.
Старейшина – а, судя по всему, это был он – выглядел так, будто полжизни просидел в пыльном мешке. Его кожа, волосы и даже глаза казались присыпанными серой золой. Но, приглядевшись, Луций понял: дело было не в пыли. Староста был выцветшим, как старая ткань, которую слишком долго терли солнце и ветер. Если Тиш действительно был соколом последнего проводника – выходило что ему… не меньше двух сотен лет.
Он был не просто старым – он был древним.
Поначалу показавшееся почти юным лицо при ближайшем рассмотрении оказалось покрытым сетью крошечных морщин – настолько тонких, что они скорее напоминали налет. Тонкие серые волосы походили на тщательно расчесанную паутину. Но белесая дымка в глазах не мешала смотреть на Даллаха с живым, осмысленным интересом.
Эдесские долгожители со всеми своими тавро редко дотягивали до ста пятидесяти – и то чаще в забытьи, без памяти и воли. Тиш же, казалось, остался в своем уме – настолько, насколько «в своем уме» вообще применимо к иверийцам. Изучая его не по-возрасту подвижное и живое лицо, Луций не сразу заметил, как повеяло сухим теплом, а на спину легла ладонь.
Он обернулся – Орхо уже стоял рядом.
– Будешь? – он помахал палочкой, на которую были нанизаны запеченные на углях грибы.
Отчего-то Луций был уверен, что он тоже не счел нужным за них заплатить.
– Потом, – отозвался он, кивнув на Тиша. – Это старейшина.
Тот поднялся на цыпочки, разглядывая Орхо. Потом отступил на шаг. Покрутился на месте и снова поднырнул ближе, распахнув мутные глаза. Втянул воздух, словно принюхивался, наклонил голову вбок, как делают звери, и вдруг фыркнул – коротко, резко, с досадой, будто ему в нос попала пыль.
Орхо наблюдал за этими плясками молча, приподняв бровь. Наконец Тиш сделал последний шаг – наступил на краешек тени Орхо.
Пламя взвилось мгновенно. Грибы на палочке обратились в золу, тонкие рукава халата Орхо вспыхнули и разлетелись пеплом. Рыночный шум стих, оборвался как по щелчку. Иверийцы, стоявшие неподалеку, отпрянули и замерли, навострив уши.
Тиш успел отпрыгнуть – хотя пряди у висков съежились в опаленные завитки.
На скулах Орхо дрогнули желваки.
– Не стоит этого повторять, – процедил он.
Тиш молча опустил голову. Луций растерянно коснулся локтя Орхо.
– Эй, – тихо прошелестел он над его ухом, – он не нападал.
Тиш осторожно приблизился.
– Я не желал зла, Аэд, – робко произнес он. – Твое пламя все равно что раненая птица. Твой звон – это его дурной крик. Почему ты так поступаешь с ним?
Он смотрел Орхо прямо в лицо, как будто мог разглядеть Первого в глубине его глаз. И в этот момент из-за его плеча высунулась Рада.
– Отступник, – выплюнула она, вскинув руку и ткнув за спину Орхо, – это все отступник.
Луций увидел Милоша чуть поодаль. Он стоял возле перил моста. Шуба его была мокрой, перепачканной тиной. С рыжих кудрей капала жирная болотная вода. Он едва заметно дрожал – от холода или от усилия держать осанку. Кажется, Милош оступился на мосту и свалился в болото – или ему помогли оступиться?
Мост гудел суетой: торговцы спорили, зверье тянулось к угощению, кто-то ругался у повозок. Но в пространстве вокруг сокола словно проросла пустота. Иверийцы обходили его по широкой дуге как прокаженного. Морщились, с отвращением поглядывая в его сторону.
Тиш шагнул к нему. Его тень – раздвоенная, острая в свете направленных сверху фонарей – завилась по мосту тонким кружевом. Луций ощутил, как стало тише, будто даже дыхание сделалось вязким.
– Я помню тебя, битая тень, – негромко сказал Тиш. Контур его тени оплетал Милоша, не касаясь. Хищно кружил вокруг и словно не спешил дотронуться. – Сколько зим ты провел рядом с Первым? Как долго истязал его волю? Ты же слышишь его крик. Или тебе нравятся его страдания? – Тиш сделал еще шаг к Милошу и скривился. – От тебя несет белым дымом. Позорище. Ты должен был
