сделать.
Рагнхильд отошла от него и села на женскую скамью. Это требование ее возмутило и напугало.
– Каков наглец! – зашептала она Дагрун, которая поспешно села рядом с ней и взяла за руку. – Желает получить самое дорогое, что у меня есть!
– Так он и в обмен отдаст тебе самое дорогое, – сказал рядом негромкий голос неслышно подошедшей Исвильд, – твою свободу и честь. Разве их можно выкупить каким-то колечком? У нашего конунга хватает колец.
– Уж не ты ли хочешь носить мой пояс? – вырвалось у Рагнхильд. – Или он отдаст его своей матери?
К Исвильд она относилась настороженно и даже с тайной враждебностью. Тому причиной был и необычный вид этой женщины, и то, что именно она своим предсказанием заставила Хальвдана желать брака с Рагнхильд. Исвильд посматривала так многозначительно, будто знает о Рагнхильд больше ее самой, и это тревожило.
– Конунг сам рассудит, что сделать. Если ты правда так любишь Сигтрюгга, как говоришь, разве этот пояс – слишком дорогая цена за возможность с ним встретиться?
Рагнхильд еще поколебалась, потом взглянула на Дагрун:
– Принеси мне какой-нибудь другой…
В коробе были еще один-два пояса, простых, из крашеных шерстяных нитей собственной выделки. Дагрун принесла красный, и Рагнхильд развязала узел «кейсарского пояса». Подержала в руках, не в силах так сразу расстаться с сокровищем. Дар Фрейи! Это и правда жертва! Она расскажет Сигтрюггу, на что решилась ради него…
Странное чувство коснулось ее при этой мысли: на месте, где она привыкла находить прекрасный образ Сигтрюгга, вдруг оказалась пустота, яма тумана. Отогнав это ощущение, Рагнхильд взяла пурпурный пояс и отнесла туда, где Хальвдан все еще стоял у стола с разбросанными украшениями.
– Вот то, что ты желал получить! – надменно сказала она, выкладывая пояс поверх россыпи серебра. – Можешь носить сам или отдать… другой женщине! – Она оглянулась на Исвильд.
– О нет… – медленно промолвил Хальвдан. – Я поостерегусь… Исвильд!
Большеглазая женщина подошла. Протянула руку. Рагнхильд думала, что та возьмет ее пояс, но рука Исвильд зависла над ним, не прикасаясь. Потом Исвильд отдернула руку, и у Рагнхильд зарябило в глазах. Пурпурный узорный пояс начал стремительно бледнеть. Его насыщенный цвет испарялся, таял, узоры меняли облик. Рагнхильд заморгала, наклонилась к столу, не понимая, почему воздух идет волнами…
– Йотунова сила… – прошептала Дагрун. – Что за морок?
– Морок был раньше, – сказала Исвильд. – Теперь его нет.
На месте кейсарского пояса лежало что-то вроде тусклой, белесой веревки. На одном конце у веревки имелись… глаза. Рагнхильд вгляделась… а потом отшатнулась и вскрикнула, кривясь от отвращения.
На столе, поверх груды сокровищ, лежала сброшенная, высохшая змеиная шкурка.
– Во что ты превратила его?
– В то, чем он был изначально. Сожги это, конунг. Руками не трогай.
Хальвдан взял со стола мужскую застежку для плаща с длинной острой иглой, наколол на эту иглу шкурку, отнес к очагу и бросил в огонь. Рагнхильд видела, как шкурка упала на горящие угли и бешено задергалась, извиваясь, словно живая змея. Даже донеслось шипение. Но всего несколько мгновений – и она вспыхнула, почернела, свернулась сама в себя и исчезла.
А Рагнхильд вдруг ощутила такую слабость, что схватила Дагрун за руку, и та отвела ее к скамье. Рагнхильд села, стараясь прийти в себя. Дагрун спешно принесла ей воды в ковшике, не понимая, что случилось: чары наложены или сняты? Рагнхильд сама не понимала, что с ней: кружилась голова, в теле было ощущение легкости, а в мыслях – пустоты. Она едва могла вспомнить…
– Как мы сюда попали? – вырвалось у нее. – Дагни! Это сон? Это мне снится? Где мы?
– О Фрейя! – Дагрун упала на колени возле нее и схватила за обе руки, с тревогой заглядывая в лицо. – Рагни! Что с тобой?
– Не знаю. Ничего не знаю…
– Она тебя заколдовала, эта женщина?
– Кто?
– Ну эта, – Дагрун издали метнула враждебный взгляд на Исвильд, – большеглазая!
– Дагни, мы где?
– В Вестфольде! В усадьбе Хальвдана Черного, конунга Вестфольда! Вон он сам?
– Хальвдан Черный? – Рагнхильд боязливо оглянулась. – Пес Хель?
– Ну да! Ты что, забыла, как мы убегали, как залезли на дерево…
– На дерево? Мы уже не маленькие! Как мы попали в Вестфольд?
– Рагни, да что с тобой? – Дагрун в испуге затрясла ее руки. – Она тебя лишила памяти? Ты хоть помнишь, кто ты?
– Конечно. Я – Рагнхильд дочь Харальда, мой отец – конунг в Согне…
– А кто я?
– Ты – Дагрун, дочь моего воспитателя, Дагвальда Тихого. Когда мне было семь лет, отец однажды взял меня в зимнюю поездку по стране, мы бывали в разных местах и приехали к вам в усадьбу. Там я встретилась с тобой, и пока отец занимался делами, мы играли вместе, и отец решил, что лучше Дагвальду и оставить меня на воспитание, раз я нашла себе такую подругу… Мой отец… – Рагнхильд нахмурилась. – Почему мы уехали, с ним не попрощавшись? Дагни, мы с ума сошли?
– Ты решила выйти замуж за Сигтрюгга конунга…
– Кто это?
– Конунг в Раумарики! Тебе рассказал о нем Хельсинг из Вингульмёрка… Фух! О Фрейя! Знавала я людей, которые головой треснулись об лед или о камень, у них память отшибало, но Рагни, ты ведь не падала!
Постепенно Рагнхильд пришла в себя: головокружение унялось, память вернулась. При помощи Дагрун она все вспомнила: как приехал Хельсинг, выиграл бой Старого Трюма с Молодым Фрейром, как он открыл ей, что привез сватовство Сигтрюгга, как она решила принять его и подстроила побег из Согна… Рагнхильд вполне ясно помнила все, что с ней произошло в последний месяц.
Но самый главный вопрос, на который у нее не было ответа, она не решалась задать даже Дагрун.
Почему она это сделала? Почему вдруг решила, что ей необходим в мужья Сигтрюгг из Раумарики, да еще и решилась бежать из дома? Хельсинг рассказал, что Сигтрюгг – достойный муж, но мало ли таких достойных, да и когда о женихе такого не говорили? Почему она вообразила его новым Сигурдом Убийцей Фафни и утратила рассудок?
– Мне теперь кажется, что я спала целый месяц, а потом вдруг проснулась… – пробормотала Рагнхильд. – Мне надо отдохнуть.
Не глядя на Хальвдана, она ушла в женский покой и прилегла. Вызвало ее оттуда только известие о прибытии Хельсинга. Сам Хельсинг был таким же, каким она его запомнила: расстались только вчера утром, не так давно, чтобы он успел сильно измениться. И Хельсинг совсем не походил на человека столь красноречивого, чтобы рассказами о чужой доблести свести девушку с ума.
Приблизившись, Хельсинг бросил взгляд на кольцо на ее руке: хочет понять, сохранила ли она обручение.
