и пару обнаруженных гранат. Решимость изможденных бойцов, их спокойная готовность к неравному бою и смерти давили на меня. В горле встал ком. Но остаться с ними я не мог, как и взять их с собой.
— Ну, что ж… — Я замялся, не зная, как вообще можно прощаться в такой ситуации. — Держитесь, братцы!
— И ты не плошай, — хрипло ответил старший, по-хозяйски положив ладонь на холодный металл «шмайсера». — Спасибо, что еще один шанс поквитаться с этими тварями нам дал. Уж поверь, мы его не упустим.
— И ты тоже, танкист, бей фрицев за нас всех! — добавил второй. — Чтобы жизнь на нашей земле им малиной не казалась!
— Обещаю, мужики! Не поминайте лихом!
Больше говорить было нечего. Любые слова были бы пусты и жалки. Я кивнул им напоследок, развернулся и, подобравшись к распахнутому окну, бесшумно выпрыгнул в душную июльскую ночь. Благо, наша палата располагалась на первом этаже.
Сразу за окном тянулись густые заросли старого, заброшенного сада. Воздух, густой и тяжёлый, был пропитан сладковатым ароматом созревающих ранних яблок и гарью. Где-то неподалёку трещали редкие выстрелы. Немцы, уже чувствуя близкую победу, даже не особо осторожничали: из-за угла захваченного госпиталя громко и беспечно раздавались гортанные голоса и смех.
Я прижался к шершавой тёплой стене и замер, вживаясь в свою новую роль. Сердце колотилось где-то в горле, но разум работал чётко, подавляя эмоции. Главное сейчас не бежать, не суетиться, вести себя совершенно естественно. Я сделал глубокий вдох и шагнул из-за угла слегка расхлябанной и усталой походкой опытного фронтовика.
Двое фрицев возились у крыльца, что-то забрасывая в кузов грузовика. Один из них мельком посмотрел на меня пустыми глазами и тут же отвернулся, продолжая выполнять свою монотонную работу. Второй, постарше, с орденской планкой и нашивкой за ранение, лениво меня окликнул:
— Du, komm her! Helfen!
[Ты, иди сюда! Помоги! (нем.)]
Внутри всё сжалось в ледяной ком, но я не дрогнул, буркнув:
— Moment! Ich geh nur kurz schiffen!
[Момент! Только отолью! (нем)]
Я, не меняя шага, махнул рукой в сторону темноты, будто меня конкретно припёрло. Фриц что-то недовольно проворчал вдогонку, но я уже прошёл мимо, и меня никто не остановил — приняли за своего. Я свернул за следующий угол, в узкий, пахнущий плесенью и кошачьей мочой закуток, и прислонился к деревянной стене какого-то сарая, прислушиваясь.
Получилось? Не то слово — прошло как по маслу.
Со стороны госпиталя до меня донеслись короткие, но частые очереди из «шмайсера», которые тут же подхватил и еще один автомат. Грохот выстрелов, гулко раскатившийся в ночном воздухе, моментально сменился истошными криками на немецком, топотом сапог и новыми, уже более беспорядочными и хаотичными залпами.
Я зажмурился на мгновение, представив покинутую палату, вспышки выстрелов, освещающие мужественные и ожесточённые лица бойцов, идущих в свой последний бой, даже не вставая с кроватей. Они не собирались просто умирать — они собирались продать свои жизни дорого, сея панику и замешательство в рядах врагов. И у них это отлично получалось.
Мимо моего закутка, топая сапогами, пробежала пара фрицев, торопливо передёргивая на ходу затворы автоматов. Суета работала мне на руку. А я прижался спиной к стене, став частью тени. Я просто стоял и наблюдал, выжидая удобного момента, чтобы продолжить свой путь и желательно прибарахлиться оружием.
И удача мне опять улыбнулась. Из уличного сортира, расположенного неподалёку от того места, где я укрылся, выскочил фельдфебель, суетливо поправляющий ремень и нервно оглядывающийся в сторону перестрелки. Он явно отстал от своих и сейчас спешил присоединиться.
Накинув на плечи ранец, который он, наверное, снял на толчке, фриц побежал мимо моего тёмного закутка. Я оттолкнулся от стены и, сделав два бесшумных шага, оказался позади него. Левая рука молниеносно зажала ему рот, резко и сильно запрокидывая голову, а сгибом правой я передавил ему горло, лишая даже глотка воздуха.
Технично. Жестко. Без эмоций. Он дёрнулся раз, другой, издал под моей ладонью глухой, клокочущий звук и обмяк, повиснув на моей руке. Я не позволил ему упасть, резко затащил его тушу в тот самый тёмный закуток, откуда он только что вышел.
Я опустил еще живое, но основательно придушенное тело в грязь и позволил проклятому дару Изморы сделать своё дело. На этот раз всё прошло без сучка, без задоринки — в резерв капнула еще толика «дыхания жизни». Три ночи активных действий мне обеспечено.
Затем я быстро и методично обыскал труп. Пистолет-пулемёт MP-40, два запасных магазина к нему — третий кармашек на подсумке оказался пустым, сапёрная лопатка в кожаном чехле, граната-«бутылка». Ранец я особо не обыскивал, но почувствовал сквозь его ткань банки с консервами. Так что на первое время я даже хавчиком был обеспечен.
Я снял с него все: и подсумок, и ранец, и остальную снарягу. Теперь я был не просто переодетым — я был вооружённым немецким солдатом. Из-за угла всё ещё доносилась яростная перестрелка. Слышно было, что немцев прибывает, но мои товарищи не сдавались, отвечая короткими, экономными очередями.
Я выбрался из закутка, уже не прячась, а наоборот, приняв вид такого же солдата, спешащего к месту боя. Но я двинулся не к госпиталю, а в противоположную сторону — вглубь запущенного сада, в самую его темноту. И уже отойдя на значительное расстояние от здания госпиталя, я услышал взрыв — сухой, аккуратный, как хлопок дверью. И следом за ним еще один. А потом наступила тяжёлая давящая тишина…
Глава 5
Я двинулся вглубь сада, продираясь сквозь заросли одичавших кустарников и сухие ветви неухоженных фруктовых деревьев. Ночь скрывала меня, а немецкая форма давала призрачный шанс на спасение, если я случайно наткнусь на патруль.
Добравшись до конца сада, я осторожно выглянул из-за частично разрушенного кирпичного забора. Впереди, насколько хватало глаз, чернели остовы разбитых снарядами домов и складских построек. Я искал надёжное укрытие — место, где можно было бы переждать день, когда я вновь превращусь в беспомощного калеку.
Мне повезло его найти примерно через час, когда я забрался в частный сектор, раскинувшийся на небольшой возвышенности. Это был частично разрушенный бомбой одноэтажный домик, в котором целой осталась лишь одна комната и подвал.
Спуск в него был завален обломками стен и перекрытия, но при определённой сноровке туда можно было просочиться. Сомневаюсь, что немцы будут уродоваться, чтобы проникнуть в это мрачное «подземелье». Сняв ранец и автомат, я втиснулся в узкий лаз.
Подвал оказался крепким и капитальным, с залитыми цементом
