в Совет по пране. Лечил привилегированных особ. Закрывал прорыв тёмной сущности ценой собственной жизни. А сейчас я сижу в кабинете участкового терапевта в Аткарске и принимаю на хранение бутафорские клыки.
— И вот ещё, — добавил Данила и вытащил из бокового кармана сумки серебряную цепочку с подвеской в виде черепа. — Лишним не будет. Кое-кто из допрошенных сказал, что это должно быть у всех гостей.
— Шикарно, — вздохнул я.
Жаров встал.
— На связи, — коротко сказал он. — Данила, давай, оставь Александру Александровичу инструкции по местности и пойдём. У нас другой работы полно.
— Например, проникновение в компьютерный клуб, — напомнил я. — Это точно.
Данила быстро объяснил мне адрес, что говорить и как себя вести, если попросят представиться по-вампирски. Вот просто даже прокомментировать всё это сложно.
Они ушли, и я принялся рассматривать плащ.
Любопытно всё-таки. Расправил его, накинул на плечи и подошёл к зеркалу. А мне даже идёт.
Ну разумеется, в этот момент в кабинет вернулась Лена. И уставилась на меня.
— Саш… — протянула она. — Ты решил примерить костюм смерти?
— Даже не начинай, — хмыкнул я. — Вот вообще ничего мне про это не говори.
Лена достала телефон и быстро сделала себе фотографию.
— Говорить не буду, — кивнула она. — Но видок у тебя тот ещё.
Вредина. Ну, за это я свою медсестру и люблю. За это и за безупречную работу, конечно же.
Я снял плащ, убрал его в пакет и отправился на вызовы.
Вышел из поликлиники, сел в машину к Косте и мы поехали на первый адрес. Костя был молчалив и мрачно смотрел на дорогу.
После первого адреса он не выдержал.
— Саш, — протянул он. — Можно поговорить?
— Конечно, — кивнул я. — Что у тебя случилось?
Костя побарабанил руками по рулю.
— Дочка садик заканчивает, — сказал он. — На следующий год уже в школу. Большая совсем…
— Это здорово, — улыбнулся я. — Школа — это серьёзно, конечно, важный этап.
— Это да, — кивнул водитель. — Я просто… Понимаешь, чем старше она становится, тем сильнее я боюсь за неё. У неё же скоро начнётся этот период… Мальчики всякие. Она мне уже про какого-то мальчика сказала, который ей ромашку подарил на прогулке в садике. А мне прям отгородить её ото всех хочется, моё!
Частая проблема. Отцы всегда обожают своих дочерей и им трудно смириться, когда у дочек появляется личная жизнь.
— Тема распространённая, — заявил я. — То, что ты испытываешь, это нормально. Любой отец, у которого дочь, через это проходит. Не ты первый, не ты последний.
— Так-то понятно, — вздохнул Костя. — Ну а делать-то что? Вот мы гуляем, она смеётся и пузыри мыльные надувает. А вот про Артёма этого с ромашкой… Я ему мысленно уже всё высказал, этому казанове шестилетнему.
Я улыбнулся.
— Сейчас это всего лишь ромашка, — заметил я. — Но потом её будет провожать до дома какой-нибудь Дима с одиннадцатого класса.
— Вот-вот! — воскликнул Костя. — И что мне делать? Жена смеётся, говорит: «Кость, ей шесть лет, успокойся». А я не могу. Она же потом моей быть перестанет!
— Не перестанет, — спокойно сказал я. — Дочь от отца никуда не девается. Просто становится взрослой.
Костя помолчал.
— Я как-то в гараже с мужиками заговорил, — рассказал он. — Как раз обсуждали тему дочерей. И мне многие признавались, что с дочерями общаются всё меньше. Те, у кого они взрослые уже. А я хочу со своей Настёной и в тридцать общаться!
Вот это уже был серьёзный разговор.
— Тогда давай по делу, — сказал я. — Чтобы сохранить с ней хорошие отношения, надо делать пару вещей и не делать пару других вещей. Готов слушать?
— Готов, — кивнул он.
— Первое и главное, — начал я. — Не делай из её личной жизни поле боя. Не надо говорить ей, с кем ей общаться, а с кем нет. Каждый раз, когда хочется что-то такое сказать, сосчитай до десяти и спроси себя: «Я хочу её защитить или удержать?» Это разные вещи. Защищать нормально, а удерживать нет. Чем сильнее ты будешь её держать, тем быстрее она будет отдаляться. В шесть лет она прибежит и расскажет про ромашку. В шестнадцать не расскажет ничего, если будет знать, что папа сразу делает кислое лицо.
Костя медленно кивнул.
— То есть мне сейчас радоваться, что ли, надо? — уточнил он.
— Да, — сказал я. — Порадуйся её подарку. И в следующий раз, когда у неё будет третий класс и записка в портфеле, она тебе её сама покажет.
— Сложно это, — честно сказал Костя.
— Сложно, — согласился я. — Но правильно.
Костя кивал, внимательно запоминая каждое слово.
— Второе, — продолжил я. — Никогда не унижай её выбор. Даже если тебе её первый парень в шестнадцать лет покажется идиотом. А он, скорее всего, тебе таким и покажется. Говорить ей это нельзя. Можешь жене это говорить на кухне. Но дочери нет. Потому что в её голове ты этим самым скажешь ей не то, что он идиот. А то, что она идиотка, раз его выбрала.
— А если он реально идиот? — мрачно уточнил Костя.
— Если реально идиот, она сама поймёт, — ответил я. — Сама наделает ошибок и научится на них. Твоя задача быть тем человеком, к которому она придёт, когда это поймёт.
Костя ненадолго замолчал.
— А мне так мать сказала, — вспомнил он. — Когда я первую девчонку домой привёл, заявила, что она дура какая-то. Я так обиделся…
— Ну вот, — кивнул я. — Хороший пример. И третье. Ты ей всю жизнь должен показывать пример того, как мужчина обращается с женщиной. Как ты разговариваешь с её мамой. Чтобы в голове Насти формировался образ мужчины. И через двенадцать-пятнадцать лет, когда она будет выбирать парня, она бессознательно будет искать кого-то похожего. Это единственная реальная страховка от плохого выбора. Твоё собственное поведение.
Костя медленно сжал руль.
— Жесть, — сказал он. — То есть я сейчас, по сути, её будущего мужа уже формирую.
— Ага, — ответил я. — И ещё. Когда ты с ней нежен, обнимаешь её и говоришь, что любишь, ты ей закрываешь огромный кусок
