это, значит, всё было не напрасно, значит, я полностью оказалась права. К сожалению, это также значит, что они снова нашли тебя. Именно поэтому, предугадывая такую возможность, я оставила для тебя письмо. Сейчас всё поясню, но ты должен отыскать в себе силы для прощения, должен и обязан читать дальше.
Как найти слова после того, что с нами случилось, после того, что я сделала? Но я постараюсь, ведь пишу это письмо в далекое будущее, нас разделяет много-много лет, надеюсь, треть века, которые ты прожил очень счастливо, и тогда всё было не зря.
Только вот еще что: если ты хотя бы на миг решил, что я предала и убила нашу любовь, то это не так. Ничего, кроме нее, у меня больше нет, не осталось, хотя могу только догадываться, какую невыносимую боль причинила тебе. Прости, я реву и сбиваюсь с мысли, потому что все внутри меня умерло, и не знаю, как справлюсь со всем этим. Если б я сейчас могла, я бы обняла тебя и ревела, уткнувшись…
Я поднял голову и тяжело посмотрел по сторонам. Ком подкатил к горлу, а перед глазами попыталось снова задрожать. Взял следующий лист ее письма. На предыдущем оставалось еще кое-что, очень личное, и это я, пожалуй, опущу. Посмотрел на Кошмарика и двинулся дальше. К тому дню, разделившему мою жизнь на до и после.
Вот видишь, я без конца извиняюсь, хотя сделаю это, наверное, в последний раз. Как уже написала, случилось непредвиденное. Словом, ты болел, а сроки приближались, новолуние беспощадно и ждать не будет. Только поэтому я позволила себе влезть в результаты медицинского обследования. То, что ты заболел после перекрестка, – это нормально, я знала, что это произойдет почти с неизбежностью. Но случилось то, чего не ожидал никто. Я про результат твоего обследования. Пока ты болел, имена учеников, чьи медкарты выдадут только в присутствии родителей, вывесили на двери медкабинета. Сказали, что ничего страшного, да и список был недлинный, только в нем я нашла твою фамилию. Сперва меня это просто насторожило, но по размышлении нравилось всё меньше. Лучше перестраховаться, от этого еще никто не умирал. Надо было действовать.
Я уличила момент, когда никого не было, пробралась в медкабинет и нашла твою медкарту. И всё внутри меня оборвалось. У тебя обнаружили малокровие! Вроде действительно ничего страшного, у подростков часто бывает, только я совсем не знала, как ты прореагируешь на дурную кровь. Совместим ли твой диагноз с предстоящей инъекцией…
Я снова поднял голову. И снова дернул щекой. Усмехнулся – тяжело, нервно, отчаянно. Я, наверное, уже всё понял. Кошмарик, приходивший сегодня утром, мама, протирающая пыль в месте, где она никогда не была, и листок, которым она гордилась, потому что я справился, сам справился, листок с моим давним диагнозом, давно забытым, потому что он не имел значения. У подростков бывает часто.
– Господи, какой же я дурак! – пробормотал я чуть слышно.
Я вызвала бабушку на телеграф, но она тоже не знала, может ли быть опасным малокровие, не сталкивалась с таким или не обращала внимания. Я набросилась на нее: какие бывают осложнения? Мне показалось, что она замялась, мол, слышала что-то такое, бывает редко, но от чего именно… Я заорала на нее: “Он может умереть?! Вы что, живете в пещерном веке?!” Но она правда не знала, не знала наверняка. Я не спала всю ночь, промучилась, все думала, как на тебе может сказаться инъекция и что делать. Спросить было не у кого, ни в одной медицинской энциклопедии мира не написано про дурную кровь.
Утром от бабушки пришла телеграмма, она поговорила с кем следует, с самыми сведущими, но никто про это ничего толком не знал. Бабушка не темнила; похоже, они действительно с этим прежде не сталкивались. Люди не ходят на магические процедуры с результатами анализов на руках. В нашем случае просто так совпало. Наверное, нам просто не повезло или, наоборот, очень повезло! Теперь этого не узнать. Бабушка не темнила, а я не могла рисковать. Я не могла рисковать тобой, понимаешь?!
– Понимаю, – шепчу я в пустое пространство, в котором нет никого. Никого – только я и письмо, оставленное в темноте.
Пишу так подробно, чтобы ты понял, через какой ад я прошла, прежде чем принять это гибельное решение. Помнишь, когда в кинотеатре нам показали охоту на дервиша? Этого бы не случилось, если бы кто-то из нас не должен был перемениться. Мы гадали, что это за перемена, но выбирать не приходилось, и я поняла, что речь обо мне. Просто перемена оказалась… вот такой. Точнее, выбирать можно было: либо ты, либо я.
Дальше тебе известно. Говорят, нельзя заключать контракты с бесом, расплата придет. Но у нас не было другого выхода. Я действительно выбирала между плохим и очень плохим. И обладала привилегией: хоть и обрекала себя на погибель, могла расплатиться прежде, чем получу желаемое. Хоть что-то полезное в подростках все-таки есть. Видишь, уже пытаюсь шутить, только от этого еще горше. И я опять реву, но я не убивала нашу любовь, хотя кое-кого убить хотела. Очень. И может, еще удастся.
Я с неимоверным усилием поднял голову, повернулся к двери чуланчика и быстро посмотрел на замочную скважину. Наверное, мой взгляд налился тяжелым и темным, но надо было возвращаться к письму. Оно и так прождало меня здесь больше тридцати лет.
Я не жалею о своем решении. Жалею лишь о том, что не смогла перешагнуть через свою гордыню, отчаяние, унижение и ярость и совершила роковую ошибку. Тебе уже известно о контракте, Григоров обязан будет рассказать, и, если я правильно рассчитала, это тебе даст дополнительно времени. Но вот что тебе неизвестно. Почему я была вынуждена исчезнуть, почему не бросилась к тебе в объятия с мольбами о прощении и желанием все объяснить. Не поступить так – оказалось самым сложным, нестерпимым, такой вот, на самом деле, оказалась моя расплата, а вовсе не девственность. Да, я мечтала о нашем с тобой настоящем любовном свидании, боялась и снова мечтала. О нашем первом свидании, когда вдруг научусь не останавливать тебя, врала себе, что для меня это все неважно, и вообще мы еще дети, а потом боялась, что ты сам остановишь себя и не посмеешь, потому что ты на самом деле такой робкий. И за это я люблю тебя еще больше, хотя больше невозможно. И я не знаю, как с этим
