Конан метнул на него свирепый взгляд, в котором блеснуло узнавание.
– Сергий из Кроши, клянусь Кромом!
– Точно, клянусь Иштар! – рявкнул здоровяк, и в его маленьких глазках засверкала ненависть. – Или ты думаешь, я все забыл? Ха! Сергий никогда не забывает своих врагов. Сейчас я подвешу тебя за пятки и сдеру с тебя кожу живьем. Взять его, ребята!
– Да-да, посылай своих собак, толстяк, – презрительно улыбнулся Конан. – Ты всегда был трусом, котхийский ублюдок.
– Трус! Ты мне это говоришь? – Широкоскулое лицо пирата потемнело от гнева. – Защищайся, дикая северная собака! Я вырву тебе сердце!
В мгновение ока пираты окружили соперников. Глаза их засверкали, и они шумно и учащенно задышали в предвкушении кровавого наслаждения. А с высоты утеса Оливия наблюдала за происходящим, сжав кулачки с такой силой, что ногти впились ей в ладони.
Противники бросились друг на друга, не утруждая себя формальностями. Сергий оказался быстр на ногу и двигался с легкостью большой кошки, несмотря на свои внушительные размеры. Нанося удары и защищаясь, он изрыгал проклятия сквозь стиснутые зубы. Конан дрался молча, и глаза его превратились в щелочки яростного синего пламени.
Вскоре и котхиец, сберегая дыхание, перестал ругаться. Единственными звуками, нарушавшими тишину, оставались шорох ног по траве, шумное сопение пирата и лязг скрещивающейся стали. В лучах восходящего солнца клинки сверкали подобно белым молниям, выписывая в воздухе круги и восьмерки. Казалось, бойцы то одновременно отпрыгивают назад, уходя от выпадов друг друга, то устремляются вперед, чтобы поразить врага. Сергий отступал; только искусное владение оружием спасало его от стремительных и беспощадных атак Конана. Вот клинки в очередной скрестились с оглушительным лязгом, зловеще зашипела острая сталь, прозвучал сдавленный крик – и пираты яростно взвыли, когда меч Конана по самую рукоять погрузился в массивное тело их капитана. Острый кончик клинка на мгновение высунулся меж лопаток Сергия, сверкнув белым пламенем в солнечном свете, а потом киммериец выдернул свой меч, и пират тяжело повалился ничком. Его широкие, как лопаты, ладони судорожно вздрогнули, и толстяк неподвижно застыл в луже собственной крови.
Конан резко развернулся к ошеломленным корсарам.
– Ну что, собаки? – проревел он. – Я отправил вашего вожака в ад – и что по этому поводу гласит закон Красного Братства?
Но прежде чем кто-либо успел ответить, бритунец с лицом, похожим на крысиное, который стоял в задних рядах, за спинами своих товарищей, ловко взмахнул пращой. Пущенный им камень, словно стрела, угодил точно в цель, и Конан зашатался и рухнул, как дерево, подрубленное топором дровосека. Лежа вверху, на скалах, Оливия обеими руками вцепилась в камни, чтобы не упасть. Мир закружился у нее перед глазами; она видела одного лишь Конана, безжизненно распростершегося на траве, которая уже покраснела вокруг его головы от крови, сочащейся из раны на виске.
Пират с лицом крысы торжествующе завопил и подбежал к упавшему варвару, но худощавый коринтиец оттолкнул его.
– Аратус, собака, ты вознамерился нарушить закон Братства?
– Закон не нарушен, – злобно оскалился в ответ бритунец.
– Не нарушен? Собака, тот человек, которого ты только что оглушил, по праву должен был стать нашим капитаном!
– Нет! – заорал Аратус. – Он не из наших, а чужак! Его не принимали в Братство. Убийство Сергия не делает его капитаном, как было бы в случае, если бы его сразил кто-либо из нас.
– Но он хотел присоединиться к нам, – парировал коринтиец. – Он сам сказал об этом.
Началась шумная перебранка; одни пираты поддерживали Аратуса, другие – коринтийца, которого они называли Иваносом. В воздухе зазвучали проклятия, потом дело дошло до оскорблений, и многие руки многозначительно легли на эфесы сабель и мечей.
Наконец какой-то шемит возвысил голос, перекрывая всеобщий шум:
– К чему препираться из-за мертвеца?
– Он не умер, – возразил коринтиец, поднимаясь с колен подле простертого киммерийца. – Удар вышел скользящим, он всего лишь оглушен.
После этих его слов перепалка разгорелась с новой силой. Аратус хотел добить раненого, Иванос защищал его с мечом в руке, не позволяя никому приблизиться к Конану. Оливии казалось, что коринтиец поступает так не из особой любви к киммерийцу, а из желания досадить Аратусу. Очевидно, оба были лейтенантами Сергия и не питали особой любви друг к другу. После продолжительных препирательств было решено связать Конана и взять его с собой, дабы решить его судьбу попозже.
Киммерийца, который начал приходить в себя, связали кожаными ремнями, и четверо пиратов подняли его, а потом, с проклятиями и жалобами, понесли вслед за остальными, вновь направившимися через плато. Труп Сергия оставили валяться там, где он упал, на залитой солнечным светом лужайке.
А вверху, на скалах, притаилась Оливия, оглушенная происходящим. У нее не было сил ни крикнуть, ни пошевелиться, и она могла только лежать и расширенными от ужаса глазами смотреть, как буйная орда уносит с собой ее защитника.
Сколько она пролежала так, девушка затруднилась бы сказать. Она видела, как пираты добрались до оконечности плато и вошли в развалины, прихватив с собой и пленника. Она видела, как они копошатся вокруг руин, входя и выходя из них через двери и проломы, как ковыряются в кучах мусора и залезают на полуразрушенные стены. Спустя некоторое время примерно половина пересекла плато в обратном направлении и скрылась среди деревьев на западной его оконечности, волоком утащив с собой и тело Сергия, скорее всего, для того, чтобы сбросить его в море. Оставшиеся возле развалин принялись рубить деревья, готовя дрова для костра. Оливия слышала их крики, неразборчивые на таком расстоянии, и до нее доносились и голоса тех, кто вошел в лес, эхом отражавшиеся от деревьев. Вскоре они вновь вышли на открытое место, неся с собой бочонки с элем и кожаные бурдюки с провиантом. Они направились к развалинам, изнемогая под тяжестью своей ноши и обильно сдабривая каждый шаг проклятиями и богохульствами.
Оливия лишь краешком сознания отдавала себе отчет в происходящем. Ее переутомленный разум находился на грани срыва. Оставшись одна, совершенно беззащитная, она вдруг поняла, сколь много для нее значил Конан. К этому примешивалось отстраненное изумление коварной шуткой судьбы, в результате которой дочь короля оказалась спутницей варвара с руками по локоть в крови. Но затем ее охватило отвращение к себе подобным. Ее отец и Шах Амурат считались цивилизованными людьми, но они принесли ей одни лишь страдания. Девушка не встретила ни одного так называемого цивилизованного человека, который обращался бы с нею с добротой и любовью, не преследуя при этом каких-то собственных целей. Конан же заботился о ней, защищал и – до сих пор, по крайней мере, – ничего не требовал взамен. Уткнувшись лицом в сгиб локтя, она расплакалась, но вскоре громкие крики, донесшиеся до нее, вывели девушку из оцепенения – теперь уже ей самой грозила опасность.
Оливия перевела взгляд с мрачных развалин, вокруг которых, размахивая руками, бродили пираты, чьи фигуры казались маленькими и нелепыми с такого расстояния, на сумеречные просторы леса. Даже если ужасы, увиденные прошлой ночью в руинах, лишь приснились ей, то зло, таившееся в густой зелени деревьев, отнюдь не было плодом ее воображения. Убьют они Конана или возьмут с собой пленником на корабль – ей придется или сдаться на милость этих шакалов моря или остаться одной на дьявольском острове.
Осознав весь беспросветный ужас своего положения, она лишилась чувств.
Солнце уже висело над самым горизонтом, когда Оливия очнулась. Легкий ветерок донес до нее слабые выкрики и обрывки непристойных песен. Осторожно приподнявшись, она выглянула из своего укрытия. Пираты собрались вокруг большого костра, разведенного снаружи возле развалин, и сердце замерло у нее в груди, когда она увидела, как изнутри вывалилась большая группа, которая с трудом волочила что-то тяжелое. Оливия поняла, что это Конан. Они прислонили его к стене, по-прежнему связанного, и принялись жарко дискутировать о чем-то, размахивая оружием. Затем пираты утащили его обратно в холл, а сами принялись пьянствовать. Оливия вздохнула: теперь она по крайней мере знала, что Конан еще жив. Она ощутила прилив уверенности: как только стемнеет, она проберется в развалины и освободит его или сама попадется им в руки. И еще девушка понимала, что принять такое решение ее подвигла не только забота о собственной безопасности.
Что ж, теперь ей стало легче, и она даже рискнула высунуть нос из своего убежища, чтобы набрать орехов, которые росли поблизости. И тут девушка почувствовала, что за ней наблюдают. Она с тревогой окинула взглядом скалы, а потом, содрогнувшись от неожиданного подозрения, подползла к краю обрыва и посмотрела на колышущееся зеленое море внизу, над которым уже сгущались закатные сумерки. Она ничего не увидела, но ведь и снизу, из этого леса, ее увидеть было невозможно, когда она не лежала на самом краю утеса. Тем не менее она совершенно точно чувствовала на себе чей-то тяжелый взгляд, словно какое-то наделенное разумом существо знало о ее присутствии здесь.
