За пределами освещенного круга чернела бездонная тьма. Казалось, она пульсировала, будто живое существо. Это выглядело так, как если бы непроглядную полуночную тьму дистиллировали до концентрированного сиропа. Я слышала непрерывное капанье воды, но мне также казалось, что я слышу темноту, слышу то, что один старый поэт назвал странным звуком самой тишины.
Здесь, внизу, лежали останки людей, их жизней и мечтаний, скелеты старых вещей, забытых и брошенных. Их жизненный путь закончился здесь, а я решила прийти в это место, о чем очень скоро начала сожалеть.
Я с осторожностью шла вперед, и, хотя ботинки были добротными, ноги все равно скользили и разъезжались на мокром кальците. Свет от фонаря возвращался ко мне, отражаясь от сверкающего в темноте горного хрусталя. Обычные отражения казались зеркальными вспышками наблюдающих глаз неведомого хищника. Груды старых костей тянулись бесконечно: наваленные у ненадежной тропы, сложенные в ямы, или втиснутые в древние каменные ниши, они вываливались прямо под ноги. Как и прежде, останки непременно были отсортированы по типу. Я знала, что такова особенность всех костниц вроде Оссуария Святого Бельфега, а также длинных курганов и печных могил. Тела умерших оставляли на каменных полках верхних галерей до тех пор, пока время не превращало плоть и прочие мягкие ткани в пыль. Затем служители оссуария собирали разрозненные, уже безымянные, кости и складировали их в катакомбах внизу, сортируя останки тип за типом, чтобы их можно было плотно уложить и хранить с большей экономией. Так верхние хранилища освобождались для вновь прибывших, а бесконечные кости направлялись на складирование в постепенно уменьшающиеся помещения. Таким образом, черепа были сложены в нишах, а длинные кости — впритык в альковах. Позвоночники переплетались в каменных чашах, пока не истлевал последний хрящ, после чего освободившиеся кости позвонков можно было свалить, как морские раковины, в урны из оуслита или мраморные оссуарии.
Ящики с костями, каменные кувшины, доверху наполненные костяшками, урны с фалангами и тарзальными костями — вот что встречалось мне по пути. Я также видела старые тачки, ручные тележки, метлы и грабли — инструменты служителей. Я задавалась вопросом, что такое занятие как постоянная сортировка костей в темноте делает с разумом человека. Потеряли ли служители всякое беспокойство по поводу смерти, или же они стали большей жертвой суеверий, чем большинство?
Своеобразный ответ предстал передо мной за следующей запутанной галереей, полной корзин с ребрами, связанными в пучки, будто снопы кукурузы или колчаны с изогнутыми стрелами. Свет фонаря открыл взору врата, сделанные из выбеленной человеческой кости: каркас из бедренных костей был укреплен деревянными обручами, а арку из лопаток венчали черепа без челюстей. Казалось, служители лишились разума или же настолько привыкли к материалам, изготовленным из усопших, что перешли к этой неуважительной забаве. Все больше костяных скульптур смотрело на свет от моего фонаря, пока я шла дальше — гротескные конструкции невозможной анатомии. Некоторые из них были огромными, достигавшими десяти или более метров в высоту, и многие из костей, составлявших фигуры, очевидно, выбраны за особые качества. Там виднелись хрупкие косточки, пораженные остеопорозом, кости, покрытые старыми и давно зажившими переломами, и другие, ненормально увеличенные из–за акромегалии. Скульптуры ужасали еще больше тем, что они не несли никакого смысла, ничего, что я могла бы в них увидеть, и не служили никакой цели. Это были даже не ворота или арки, а просто изделия из желтоватой кости, воздвигнутые подобно алтарям безумцев. Еще больший ужас наводили пустые взгляды черных глазниц голых черепов, чьи постоянные ухмылки не выдавали веселья, а глубокие глазницы, казалось, безмолвно взывали к уважению. Грудная клетка с четырьмя головами на платформе из локтевых костей; трибуна из тазовых половин, увенчанная десятью связанными воедино черепами; рыцарь смерти верхом на целой лошади, оба собранные из человеческих фрагментов, закованы в чешуйчатые мантии из перекрывающихся лопаток и крестцов и увешаны ожерельями из зубов.
Я решила, что ни на земле, ни под землей, мне не хотелось бы встречаться с работниками оссуария. В связи с этим сам собой возник вопрос, были ли они одной из опасностей, которую участники состязания вынуждены избегать.
Из бездонной тьмы подземелья доносилось не только журчание струящейся с поверхности воды, но и другие призрачные звуки. Я не раз слышала, как разлетаются по сторонам и гремят сухие кости, постепенно затихая, и думала, что их могли потревожить бесстрашные крысы, однако я не видела крыс, потому что в катакомбах не осталось ни мяса, ни костного мозга, чтобы их привлечь. Дважды до моих ушей доносился отдаленный крик, но я не могла определить его направление, а один раз отчетливо услышала звук приближающихся бегущих шагов, однако за ними никто не появлялся.
У подножия еще одной лестницы, спускаться по которой было бы не более рискованно, чем с ледяной горки, я обнаружила желтый кружок. Это был пластиковый жетон, похожий на те, что старуха держала в своем ведре. Рядом с ним, на блестящем полу, краснели пятна свежей крови. Я подняла жетон и прочитала на нем цифру ‘7’. Это не Реннер, но «семерка» стала для кого–то несчастливым числом.
Как раз в этот момент мое везение, казалось, тоже закончилось. Я чуть не свалилась в отвесную яму, до дна которой не доставал мой свет. Мокрый каменный пол был почти черным, вход в яму тоже был черным, и только в самый последний момент я заметила, что чернота больше не отражала свет моего шара.
Я отшатнулась назад, затем нагнулась и ощупала землю: пальцы нашли невидимый край — линию, где черный камень переходил в такой же черный воздух. Еще один шаг, и я бы нырнула туда. Я огляделась в поисках обходного пути, потому что ничего не было видно даже при свете лампы. Тогда пришлось использовать основание фонарного шеста, чтобы проверять им, что было камнем, а что нет. Наконец я нашла узкую тропинку, немногим больше уступа, которая огибала яму под фронтоном каменной колоннады, где каждое углубление было заполнено перемешанными черепами, будто рыночные коробки, забитые фруктами с высохшей кожурой.
И снова издалека донесся крик, заставивший меня напрячься. Я отступила к арке алькова и, немного подождав, заметила, что некоторые черепа там были повернуты так, будто бы смотрели — из беспорядочной кучи — в одном направлении. То же самое — в соседнем алькове, и в следующем. Скорее всего, это не было случайностью: кто–то развернул черепа, возможно, чтобы отметить маршрут и указать отсутствующими взглядами пустых глазниц безопасный путь.
В следующем склепе несколько бедренных костей были извлечены из штабелей и разложены в одном направлении. Еще несколько незаметных указателей, установленных намеренно, терялись в этой пустыне костей. Как только я заметила их, то начала находить больше точных мелких деталей в разбросанном мусоре. Кто их так установил и куда они вели? Было разумно подозревать, что указатели могли вести к какой–то ловушке или к несчастью, но к сожалению, больше я ничему не могла доверять, потому что вокруг царила беспросветная тьма, а бесконечные изгибы, спуски и повороты галерей катакомб сбили мой внутренний компас.
Эта мысль застигла меня врасплох. На мгновение даже пришлось напрячься, чтобы справиться с растущей тревогой. Все это время я была сосредоточена на продвижении вперед в поисках бедного Реннера. Теперь же я поняла, что не уверена, смогу ли легко вернуться по своим следам, если возникнет такая необходимость. Я представила, как Медея упрекает меня за опрометчивость, а Харлон начинает грубую лекцию о методах слежения и надлежащей полевой подготовке.
Именно так в каждом мифе посетители подземного мира теряли дорогу. Она поглощала их, и, несмотря на уверенность или на решимость героев, они сбивались с пути. Мифы всегда заканчивались одинаково, независимо от их культурного происхождения: посетители выходили из подземного мира только в том случае, если у них был проводник, или за них заступалось божество, или же они платили паромщику, чтобы тот указывал дорогу. Герои никогда не находили выход сами, и всегда какая–то их часть, заплатившая высокую цену, оставалась под землей. Вспомнились монеты на веках мертвецов — плата за переправу.
