Человек, похоже, что-то писал.
— Вы случаем не знаете хорошую рифму к слову «её»? — наконец подняв глаза, раздраженно произнёс он.
Ринсвинд с Каниной обменялись взглядами.
— Сырьё? — предложил Ринсвинд. — Ворьё?
— Бельё? — с наигранным оживлением подсказала Канина.
Толстяк поколебался.
— Бельё мне, в общем-то, нравится, — признался он. — В белье есть потенциал. Да, пожалуй, бельё сойдет. Кстати, возьмите себе по подушке. Отведайте шербета. Чего встали как столбы?
— Это всё из-за веревок, — объяснила Канина.
— А у меня аллергия на оружейную сталь, — добавил Ринсвинд.
— Право, как скучно, — проронил толстяк и хлопнул в ладоши.
Пальцы его были так унизаны кольцами, что хлопок прозвучал скорее как звон. Двое стражников быстро выступили вперёд и перерезали верёвки, после чего весь батальон растворился в окружающей листве, хотя Ринсвинд печёнкой чувствовал, что оттуда за ними продолжают наблюдать несколько дюжин пар тёмных глаз. Животный инстинкт подсказывал, что пусть они с Каниной и толстяком остались наедине, любое агрессивное движение с их стороны может внезапно превратить этот мир в место, заполненное пронзительной болью. Ринсвинд постарался явить спокойствие и искреннее дружелюбие. И попытался придумать какую-нибудь тему для разговора.
— Да, — отважился он, оглядывая парчовые занавеси, усеянные рубинами колонны и подушки с золотой филигранью, — неплохо ты отделал местечко. Оно… — Он замялся, подыскивая подходящее описание. — Прямо-таки чудесный образчик редкостного изящества.
— Человек стремится к простоте, — вздохнул толстяк, продолжая деловито писать. — А вас сюда как занесло? Я, конечно, всегда рад встрече с коллегами — любителями поэтической музы…
— Нас привели, — заявила Канина.
— Люди с саблями, — дополнил Ринсвинд.
— Славные ребята, стараются поддерживать себя в форме. Да, кстати, не желаете?
Он щёлкнул пальцами, делая знак одной из дев.
— Э-э, не сейчас, — принялся отнекиваться Ринсвинд, но девушка просто подала ему блюдо с какими-то золотисто-коричневыми палочками.
Он взял одну и попробовал. Пирожное было восхитительным — сладким и хрустящим, с привкусом мёда. Ринсвинд взял ещё две палочки.
— Я, конечно, прошу прощения, — сказала Канина, — но кто ты такой? И что это за место?
— Меня зовут Креозот, сериф Аль Хали, — ответил толстяк. — А это моя Глушь. Старался, как мог.
Ринсвинд подавился медовой палочкой.
— Уж не тот ли Креозот, который «богат, как Креозот»? — осведомился он.
— То был мой дорогой отец. Я, по правде говоря, несколько богаче. Когда у человека полным-полно денег, ему трудновато достичь простоты. Стараешься изо всех сил… — вздохнул он.
— Ты мог бы попробовать раздать свои богатства, — предложила Канина.
Сериф снова вздохнул.
— Это, знаешь ли, не так легко. Нет, приходится добиваться малого большими средствами.
— Слушай, — выпалил Ринсвинд, рассыпая изо рта крошки пирожного, — говорят, ну, ходят слухи, что всё, к чему ты прикасаешься, превращается в золото.
— Это может слегка затруднить посещение туалета, — жизнерадостно заявила Канина. — Я, конечно, прошу прощения.
— Ходят такие россказни, — подтвердил Креозот, делая вид, что ничего не слышал. — Это так утомительно. Как будто богатство что-то значит. Подлинные сокровища таятся в сокровищницах литературы.
— Тот Креозот, о котором мне рассказывали, — медленно проговорила Канина, — был главой банды, ну, в общем, безумных убийц. Самых первых ассассинов, внушающих ужас всему пупземельному Клатчу. Не сочти за оскорбление.
— Ну да, мой дражайший папочка, — откликнулся Креозот-младший. — Это были гашишимы. Свеженькая мысль ему пришла[32]. Но на самом деле от них было мало толка. Так что мы наняли вместо них Душегубов.
— Ага. Названных так в честь какой-то религиозной секты, — со знающим видом кивнула Канина.
Креозот посмотрел на неё долгим взглядом и медленно произнёс:
— Нет. Вряд ли. Мне кажется, мы назвали их так потому, что они с одного удара проламывают людям головы. На самом деле, ужасно. — Он взял в руки пергамент, на котором писал до их прихода, и продолжил: — Я скорее стремлюсь жить жизнью разума и именно поэтому превратил центр города в Глушь. Помогает потоку мысли. Человек делает то, что в его силах. Прочитать вам моё последнее творение?
— Варенье? — переспросил Ринсвинд, который не уследил за ходом его мысли. Креозот выставил вперед пухлую ладонь и продекламировал:
Летний дворец под ветвями,
Бутылка вина, буханка хлеба, кускус из барашка, жареные языки павлина, кебаб, шербет со льдом, разнообразие сластей на подносе и возможность выбора Её,
Поющей рядом со мною в Глуши,
А Глушь — это…
Он остановился и задумчиво взял в руку перо.
— Все-таки бельё сюда не подходит, — сообщил он. — Взглянув со стороны, я понял…
Ринсвинд оглядел подрезанную чуть ли не маникюрными ножницами зелень, аккуратно расставленные камни и окружающее всё это высокие стены. Одна из «Её» подмигнула ему.
— И это Глушь? — уточнил он.
— Мои специалисты по пейзажу воссоздали здесь все основные особенности. Целая вечность ушла на то, чтобы сделать ручейки достаточно извилистыми. Из надёжного источника мне стало известно, что в них теперь кроются задатки грубого величия и удивительная природная красота.
— А ещё здесь повсюду бродят скорпионы, — вставил Ринсвинд, угощаясь ещё одной медовой палочкой.
— Насчёт этого не знаю, — возразил поэт. — Не считаю скорпионов поэтичными. Согласно стандартным поэтическим инструкциям дикий мёд и саранча более уместны, хотя я так и не привык питаться насекомыми.
— Мне всегда казалось, что саранча, которую едят в глухих местах, это плод какого-то дерева, — удивилась Канина. — Отец всегда говорил, что саранча очень вкусная.
— Значит, это всё-таки не насекомые? — переспросил Креозот.
— Да нет вроде.
Сериф кивнул Ринсвинду.
— Тогда ты можешь спокойно их доесть, — разрешил он. — Мерзкие хрустящие твари, никогда не понимал, что в них хорошего.
— Мне не хотелось бы показаться неблагодарной, — сказала Канина, перекрывая лихорадочный кашель Ринсвинда, — но зачем ты приказал доставить нас сюда?
— Хороший вопрос.
Креозот несколько секунд смотрел на неё бессмысленным взглядом, словно пытаясь припомнить, зачем они здесь.
— Ты и в самом деле весьма привлекательная девушка, — отметил он. — Ты, случайно, на цимбалах не играешь?
— А сколько у них лезвий? — спросила Канина.
— Жаль, — нахмурился сериф, — по моему заказу их привезли аж из-за границы.
— Мой отец научил меня играть на губной гармошке, — сообщила она.
Креозот беззвучно пошевелил губами, обдумывая это предложение.
— Не годится, — наконец решил он. — Плохо ложится на ритм. Но всё равно спасибо. — Он окинул её ещё одним задумчивым взглядом. — Знаешь, ты действительно крайне привлекательна. Тебе когда-нибудь говорили, что твоя шея похожа на башню из слоновой кости?
— Никогда.
— Жаль, — повторил Креозот.
Он порылся среди подушек и, вытащив маленький колокольчик, громко позвонил.
Через некоторое время из-за павильона вынырнула высокая, угрюмая фигура. Этот человек выглядел так, будто являлся прямым потомком штопора, а в его глазах присутствовало нечто, от чего взбесившийся грызун обескураженно повернулся бы и на цыпочках удалился.
Одним словом, сразу было видно, что это великий визирь. Никто не сообщит ему ничего нового насчет того, как обманывать вдов и запирать впечатлительных юношей в пещерах с мнимыми драгоценностями. А что касается грязной работы, то, вероятно, как раз он и сочинил по ней учебник. А ещё вероятнее — просто украл его.
На нём был надет тюрбан, из-под которого торчала остроконечная шляпа. И, разумеется, у него были длинные тонкие усы.
— А, Абрим! — воскликнул Креозот.
— Ваше величество?
— Мой великий визирь, — представил его сериф.
«Так я и думал», — сказал себе Ринсвинд.
— Эти люди — зачем мы их сюда доставили?
Визирь покрутил усы с таким видом, словно только что решил отказать ещё одной дюжине просителей с выкупом закладных.
— Шляпа, ваше величество, — намекнул он. — Шляпа, если вы помните.
— Ах да. Восхитительно. Куда мы её дели?
— Постойте-ка, — поспешно перебил Ринсвинд. — Шляпа… это, часом, не такая мятая, остроконечная, с кучей всяких побрякушек? Типа кружев и всякого такого… — Он поколебался, а затем уточнил: — Её, случаем, никто не пытался надеть, а?
— Она предупредила нас, чтобы мы этого не делали, — отозвался Креозот, — так что Абрим сразу приказал одному рабу примерить её. Раб сказал, что от неё у него разболелась голова.
