Я уговаривать и торговаться не стал. Рано пока. Пусть маринуется в собственных страха, сомнении, злости, мыслях о будущем, пусть вспоминает те унижения, через которой ей пришлось пройти, пусть ощупает вспухшее от страшного удара лицо. Судя по удару, по его расположению, она даже не пыталась увернуться и приняла чужой кулак с покорностью подушки. Бум. И побитая зверушка побежала собирать дань…
– Ты придурок! – повторила Йорка, не дождавшись от меня ответа.
До наших Окраин – как я решил для себя официально называть те коридоры и клуксы – оставалось метров четыреста. Уже виден семнадцатый перекресток и терпеливо сидящие ряды гоблинов. Я настолько свыкся с этой классификацией, что ряды сидящих людей показались мне зелеными.
Я молчал…
– Конченый придурок! Ты понимаешь, что они со мной сделают? Понимаешь? Посмотри на мое лицо!
Я молчал…
– Оди! Говори со мной, гоблин!
Я неохотно разлепил губы:
– Решать тебе.
– Давай обсудим. Чуть изменим твой план. Оди…
Я молчал.
– Оди!
Я задумчиво смотрел на медленно приближающийся перекресток. Оттуда начинается оживление в коридорах, там уже спокойно не поговорить. Пока что мы в «путевых» коридорах, как я обозначил их в своем внутреннем картографическом атласе и путевом дневнике. Хотя местные чаще всего называют соединяющие зоны и блоки коридоры еще проще – дороги и тропы. В зависимости от ширины и оживленности коридоров. Вполне разумно.
Получается до места бурлачества от семнадцатого коридора мы шли преимущественно дорогой, затем часть пути передвигались тропой. Вполне понятно. Хотя «путевой коридор» звучит круче.
– Оди! – Йорка тоже понимала – еще двести метров и поговорить нормально не удастся. Сделав шаг шире, развернулась, загородила дорогу – Стой! Ну же!
– Решать тебе – повторил я – Послушай… с ними не удастся договориться. С этими тварями вообще нельзя договориться.
– Я знаю! Они злобные твари! Им нравится издеваться!
– Нет. Не поэтому.
– Да ты бы слышал, как они со мной разговаривают!
– Им нравится чувствовать себя всемогущими – признал я – Им нравится ощущать твой животный страх и понимать, что они могут с тобой сделать что угодно и им за это ничего не будет. Скоро один из них просто прижмет тебя к стенке, стянет шорты и трахнет.
– Эй!
– А то такого тут не бывает?
– Редко… но…
– Никто из них тебя не поимел по очень простой причине, Йорка.
– Какой?
– Эти твари всегда очень тонко чувствуют ту грань, за которую заходить не стоит. Они чувствуют, что нельзя требовать от тебя такого – пока что нельзя. Но эта грань не стоит на месте. Она все время движется. Сегодня нельзя, но через еще десяток ударов и увеличения ими же придуманных процентов до феерических размеров – тебе предложат погасить часть долга иным способом. Так что даже насиловать не придется – просто грубый секс со сломавшейся ментально жертвой.
– Да пошел ты!
– Как скажешь – я шагнул вперед и мне в грудь уперлась ее ладонь.
– Стой!
– Стою.
– Ты чертов придурок! Гоблин!
– Так стоим или идем?
– Стоим! Слушай… откуда ты все это знаешь?
– Понятия не имею – улыбнулся я – Помнишь? Память блокирована.
– Так почему?
– Что почему?
– Ты сказал, что с ними не договориться. Но не потому, что им нравится издеваться надо мной. Тогда почему?
– Ты приносишь им выгоду – медленно и четко проговаривая каждое слово сказал я – Ты бедная тощая овечка, с которой они каждый день состригают клок шерсти. Каждый день ты делаешь их богаче. Ты один из источников их дохода. Такие как они смирятся с потерей визжащей перепуганной жертвы. Всегда можно найти новую девочку для битья. Но вот отказаться от выгоды… Поверь, Йорка – у них много жертв для издевательств.
– Знаю.
– Но мало тех, кто исправно приносит что-то «вкусное» каждый день. Каждый день! Вдумайся! Они считают тебя своим отличным активом. И не отпустят просто так.
– Активом… выгода… кто ты такой?
– Я гоблин Оди. Ну? Решай.
– Хотя бы чуть иначе… чуть мягче…
– Это и так мягко. Слушай… хватит искать лазейки. Тут всего два варианта. Всего два! Первый – оставляем все как есть. Бери чуть испачканные майку с бейсболкой и неси им. Не забудь встать на колени. И приспусти шортики – вдруг сегодня именно этот день.
– Сдохни!
– Второй вариант – ты раз и навсегда решаешь для себя что ты больше не жертва. И тогда мы идем прямиком к ним, и ты четко и внятно им говоришь то, что я тебе сказал.
– Но почему в клуксе?
– Соваться на их территорию неподготовленными? – улыбнулся я – Ну уж нет. Все начнется в общественном месте. Там, где много чужих глаз. И где постоянный пригляд Матери… так ведь вы называете систему? Мать…
– Называем – кивнула Йорка. Отвечала машинально, явно погруженная в тяжелые раздумья. Она принимает важнейшее решение в своей жизни. Решает, как она будет жить дальше. И отвечает, чтобы потянуть время – И я ее так часто называю. Мать.
– М-да…
– А что? Сам посуди, Оди – она и тебя родила.
– Ну нет. Она пришила мне первые попавшиеся конечности и выплюнула в тупиковый коридор Окраины. Выплюнула прямо в грязь и дерьмо.
– Знаешь почему ее называют Матерью?
– М?
– Потому что она кормит нас, поит нас, приглядывает за нами. Только благодаря ей тут не творится форменное безумие, есть хоть какой-то порядок. Она защищает нас.
– Отрезает нам руки – подхватил я.
– Какая мать не наказывает свое дитя? Но она всегда готова простить, если ты взялся за ум. Всегда дает шанс – даже поганому червю. Она наша Мать. Пусть не лучшая на свете – но Мать.
– Меня ты не убедила. Так что, гоблин Йорка… твое решение? Решаем сами? Или будешь уповать на Мать?
– Мне стоило проломить тебе голову, гоблин! Когда ты еще лежал у моих ног весь в слизи и без сознания.
– Ты упустила свой шанс – улыбнулся я, уже зная ее ответ.
– Сделаем по-твоему! – сжала она челюсти и набычилась – По-твоему! Чтоб ты сдох, гоблин Оди!
– И тебе не хворать, гоблин Йорка.
– Про пати ты серьезно?
– Само собой. Причем немедленно. Один за всех – и все… – я с ожиданием посмотрел на нее.
– Понятия не имею чего ты сейчас ждешь – с недоумением ответила она.
– И все за одного – вздохнул я – Гоблин ты и есть гоблин. Пошли… перекусим заодно чем там ваша Мать угостит. А угощает она всегда одним и тем же.
– Еду и питье дарует.
– Ты ведь не фанатик религиозный?
– Может и верю. А что? Знаешь, как мне тяжело приходилось… поверишь тут…
– Все секты являются в миг, когда человеку особенно тяжело – назидательно сказал я – Когда он одинок и наиболее уязвим.
– Заткнись и сдохни! Я ведь не считаю ее божеством!
– Вот так-то лучше.
– А может не будем брать воду и брикеты? Сегодня и так три раза ели. Сэкономим два сола.
– Ну нет. Нам нужны силы. Ни за что не поверю что те амбалы с дубинами едят по три брикета в день и оттого нарастили такую гору мышц. Их кормят на убой. Их тренируют. И снова кормят. Поэтому у них сила и быстрота.
– Тогда поедим… пошли?
– Пошли – кивнул я и мы двинулись к семнадцатому перекрестку – Слушай…
– Что?
– А как ты руку потеряла?
– Заткнись.
– Понял… еще не время для душераздирающих доверительных историй?
– Нет. Сдохни, гоблин.
– Ну ладно. Подождем…
* * *
Начало моего плана просто гениально – ничего не делать и просто отдыхать, пялясь в высокий потолок и размышляя о бренном. Так и поступили. Вплоть до молчания. Моя мелкая голова тупого гоблина получила столько информации и переживаний за сегодня, что требовалась небольшая пауза. Тем более день еще не закончен и впереди самое интересное.
Йорка должна был отнести дань в девятый коридор – на девятую тропу на местном жаргоне – к восьми семнадцати вечера.
Именно в 20:17 ровно.
Почему?
О. Это не каприз наглых тварей. Нет. Просто в 20:17 по девятой тропе проносится мелкая полусфера системы и в следующий раз заглядывает в этот один из множества переулков Окраины только через тридцать три минуты. По выспренным словам Йорки – это сумрачное время, когда Мать не видит. Когда она это произнесла – на полном серьезе – я ржал так, что на нас обратила внимание добра сотня гоблинов и зомби.
