плач стоит по всему миру эллинов… Если Джек лишится ДЖЕКА, то и я лишусь его, и весь мир… все из-за того, что я люблю его, а он – меня. О, как же несправедливо!»
– Джек… Джек… Я люблю тебя, прости, я ничего не могу с собой поделать, я люблю…
– Я тоже тебя люблю, Сара, – сказал он тихо, и великолепное нежное чувство вскружило ей голову. Она любила его и ненавидела себя за то, что он любит ее, – это его уничтожало.
– Я знаю, что ты любишь меня, и мне жаль… Мне жаль, что ты любишь меня и что я люблю тебя. Именно в этом проблема, Джек, – из-за этого ты совершенно забыл о том, какой ты есть, что сокрыто внутри тебя. Но я не дам тебе зачахнуть и сдаться. Я этого не допущу!
Не допущу, прогремело похоронным набатом во всем ее существе. Не позволю, чтобы так вышло, и все. Я должна спасти Джека… спасти его от человека-рептилии Говардса… от себя и от меня… от себя самой – в первую очередь.
И когда она смотрела на бесконечные огни амебоидного города, простиравшегося под ней, как толпа у подножия Арарата, она понимала, кто на самом деле был на вершине этой горы, на кого все смотрели. Вот кто мог пролить свет – уничтожить Фонд и мир бессмертия, построенный на детских трупах: Белый Негритос, президент Соединенных Штатов, борец за социальную справедливость. Люк не ошибался – это мог быть только Джек. Это всегда был Джек – за его спиной мощь целого народа, а маленькая потрепанная хиппушка Сара Вестерфельд с ее глупым законсервированным идеализмом висит на его шее камнем.
«Только я мешаю ему быть Джеком, тем ДЖЕКОМ БАРРОНОМ, который так нужен всем. Он любит меня, он всегда будет любить меня, он никогда не бросит меня, пока я жива, и я никогда не смогу оставить его, мы слишком вплетены друг в друга. Пока я жива…»
В следующее мгновение Сара обнаружила, что присела на узком бетонном парапете и держит видеофон перед собой, глядя на экран менее чем в метре от ее лица; ветер гудел над пропастью города, пролегшей внизу; ее мышцы напряглись, как у кошки перед прыжком.
– Сара! Не глупи! – крикнул он. Сара видела, как он изо всех сил пытается взять под контроль безумный страх, и поняла: он победит, победит и это – отсутствие меня в своей жизни; он всегда, всегда побеждает всё и всех. – Ты приняла кислоту! – бросил он резким голосом, голосом укора и контроля. – Ты просто одурманена… немедленно отойди от края! Спускайся… медленно, не торопясь, без резких движений… сначала поставь одну ногу, на нее перенеси свой вес, иначе… Сара! Опомнись! Делай, что я говорю!
– Я люблю тебя, Джек, – сказала она крошечному, далекому изображению на экране. – Я люблю тебя и знаю, что ты любишь меня. Вот почему я должна это сделать. Ты должен быть свободен… свободен от меня, чтобы действительно быть Джеком Барроном. Только так ты сможешь понять, кто ты на самом деле. Только так ты будешь волен делать то, что должен делать. Лети на свободу! Пока я жива, ты всегда будешь словно в клетке. Я иду на этот шаг, потому что люблю тебя и потому что ты любишь меня. Прощай, Джек… Помни – это все от моей большой-пребольшой любви к тебе.
Она судорожно выпрямила ноги и застыла, покачиваясь на узком парапете, а видеофон все кричал:
– Не делай этого, Сара, Боже, не делай этого! Ты одурманена! Это никакой не выход! Господи Боже, не прыгай! Молю тебя, только не прыгай!
Но этот голос был слабым и искаженным и шел из совсем другого мира, из нереального черно-белого мирка видеофонной связи. Этот голос терялся в реве ветра и моря, давившего ей на спину зеленой рептильной мглой, криками загубленных детей, бряцанием оружия где-то там, в далеком мире власти. Но парапет был как водораздел, водораздел между зеленым морем мерзости и непотребства – и успокаивающим черным бархатным океаном без берега и края, океаном из мягких черных подушек, зовущих к бесконечному сну без сновидений, чистому и избавленному от боли, угрызений совести, такому славному, зовущему ее…
– САРА! – Крик Джека был предсмертным криком мира, уже покинутого: воспоминания угасали, нереальный чудовищный универсум рептильной зеленой детоубийственной мглы увядал. Идол-Говардс пошатнулся на своем постаменте, дьявольскую скрижаль в его руке охватил огонь; листок кувшинки из зеленого пластика стремительно уходил под воду, таща за собой ложное божество. Тысяча цепей (и все они, эти цепи, – она одна, Сара) приковывали Джека к идолищу, но они рвались, лопались, отлетали во мрак одна за другой.
И вот Джек был наконец-то свободен, и осознание этого распространило сумасшедший, эйфорический, подобный оргазму спазм по мышцам ее ног. (Сара! Сара! Сара! – не уставал кричать где-то вдалеке видеофон, летя вслед за ней.) И Сара тоже была свободна, свободна как птица – воздух свистел у нее в перьях-волосах, сознание выплескивалось из нее в мир мощными волнами, мысли разрывались концентрическими волнами, которые растворялись во тьме, подобно клочкам легкого тумана; и вскоре все, что от нее осталось, – долгий крик, затухающий вдали; самая последняя из цепей (слово-вкус-запах-форма), чей победоносный разрыв окончательно погасил все ее чувства и мысли:
ДЖЕК и в его сетчатке водоворот звезд ДЖЕК и его
лицо искажается ДЖЕК тошнотворное ощущение
свободного падения ДЖЕК вздымается серый океан ДЖЕК
кто-то кричит внизу ДЖЕК кому-то страшно ДЖЕК
это все просто кислотный трип ДЖЕК ради тебя любимый
ДЖЕК страшно ДЖЕК помоги мне ДЖЕК я не хочу
ДЖЕК умирать ДЖЕК навсегда
ДЖЕК нет ДЖЕК нет ДЖЕК
нет ДЖЕК нет ДЖЕК
вспышка боли
такая яркая
ДЖЕК
•
Глава 20
•
Сара
Нет! Этого не
может быть, Сара,
ты не умерла, не упала
с высоты двадцати трех этажей
и не лежишь там, внизу, разбившаяся, в
луже крови… САРА! НЕТ! ЗАЧЕМ, О ЗАЧЕМ
ЗАЧЕМ ТЫ ТАК ПОСТУПИЛА СО МНОЙ, САРА!!!
«Зачем ты так поступила со мной…» Грязность, крайняя эгоистичная грязность мысли вернула разум Джека Баррона к реальности из наркотического оцепенения, охватившего с головы до пят и призывающего рухнуть наземь и выть, скулить, как умирающая собака.
Падая, видеофон показал ему кусочек беспросветно черного неба. А потом экран погас, и сообщение на
