бароном он ждал совсем иного результата.
А я сидел у окна и думал. Думал, что сегодня на арене каждый из ребят себя проявил в какой-то мере. И Юрген, и Лотар, и уж, конечно, Михаэль с Клаусом. А я? Я даже не попытался. И то что Генрих с Феликсом тоже были, как испуганные овечки, утешало слабо.
А Лотар словно услышал мои мысли. Он наклонился ко мне и тихонько сказал:
— Как ты это сделал?
— Ты о чем?
— Ты помог мне бросить эту мулету на морду быка.
— Я?
— Ну да. Ты мне словно скомандовал, что делать. И у меня получилось так легко…
Утром в столовую заел доктор Баумайстер, поставил на стол большую кастрюлю с тушеным мясом и сказал:
— Видит бог, я сделал, что мог. Но, видно, мир сошел с ума. Я умываю руки!
Но умывать ничего не стал, выпил из фляжки и объявил всем отдых.
В кастрюле оказалось тушеное мясо убитых на арене быков. Очень вкусное.
— И отдых тоже кстати! — сказал Клаус, накладывая себе в тарелку.
Отдых — это, конечно, хорошо, но аппетита у меня почему-то не было, да еще оставалось у меня одно незаконченное дело. Главное дело. Русский летчик сидел в испанской тюрьме и ждал моей помощи. И я ее пообещал. А толку от меня пока не было. Сижу, жру говядину. Поэтому следующим утром я сразу взял быка за рога.
— Слушай, Генрих, а чего нам на таких подарках только по усадьбе кататься? — обратился я к Генриху после завтрака. — Не хочешь ли прокатиться в город?
— А нам можно? — округлил он глаза.
— Почему нет? Ты ведь хочешь посмотреть пристань, с которой Колумб отплыл открывать Америку.
— Конечно хочу!
— Ну и поехали.
— И отпрашиваться не надо?
— А у кого?
Действительно, без твердой руки отсутствующего доктора Хоффмана в школе нашей наступила какая-то казацкая вольница. И если в дни дежурств доктора Вебера какое-то подобие порядка все-таки поддерживалось, ему удавалось загнать нас за столы учить испанский. То в остальные дни… Доктор Баумайстер нанял из местных какого-то бандита и посадил его с винтовкой у дверей оружейной комнаты. Этим посчитал свою миссию дежурного по школе законченной. Он вызывал машину, забирал Клауса и куда-то с ним уезжал. Что же касается фрау Штрикер, то она здесь быстро загорела, словно помолодела и с головой окунулась в личную жизнь. Вчера вечером за ней заехал красавец-офицер в погонах полковника испанской армии. И хотя сегодня было ее дежурство, в школе она так и не появилась.
Оставался Аксельбаум. Он тоже сильно изменился. Кажется, на него сильно подействовала та наша первая поездка на передовую. И трупы, выложенные рядком на землю. Не знаю, о чем тогда подумал Петер, но в лице его появилось что-то такое… Вернее исчезло. Самоуверенно-брезгливое выражение. Вот так будет точно. По причине отсутствия занятий и четкого распорядка он постоянно крутился или на кухне, или около ворот с охранником, с которым, кажется подружился. Охранник был немцем, но на груди было три медальки и большой испанский орден. Он много воевал в колониях за интересы Испании. Знал много военных историй и постоянно нашему ефрейтору что-то рассказывал.
Так что особо отпрашиваться не было необходимости. Достаточно было предупредить Петера, что уходишь за пределы усадьбы.
— Да катитесь вы куда угодно, но чтобы к ужину были на месте! — сказал Аксельбаум, когда я сообщил о нашем желании прокатиться в город.
Первым делом мы покатились на площадь Испании, где я довольно сносно повторил Генриху историческую справку, рассказанную мне доктором Вебером. Потом поехали на юг, в порт, где посмотрели на фальшивую бригантину Колумба. На борт нас не пустили, сказали, что посещения — вечером. Потом мы проехали мимо уже знакомой арены для корриды, выехали на набережную, подъехали к Золотой башне. Ну, золота на ней я не заметил, она была из белого камня с чуть желтоватым оттенком и торчала прямо из воды.
Прямо напротив башни я легко обнаружил длинную белую стену с выцветшим изображением Мадонны, благословляющей моряков. Действительно, справа и слева от изображения на стене было много таинственных надписей, больше похожих на шифр. Я даже подходящий кусок красного кирпича приглядел, только писать мне пока было нечего. Разве что Генрих поможет?
Как-то надо было начать нужный разговор, а я все не мог придумать как. Смотреть в эти серые глаза совсем больного ребенка было совершенно невозможно. И главное, я словно чувствовал за собой вину перед ним. Что пустил его в ту страшную рощу с духами. Не надо было пускать, хоть он и сам вызвался. А пустил. Но что я мог сделать, раз он сам рвался.
— Ты хочешь что-то написать на этой стене? — спросил Генрих, поглаживая руль своей «Вены».
— Да, но пока не знаю, что писать, и надеюсь на твою помощь.
— Это нужно тебе, или… ему?
Признаться, мне даже не по себе стало от такого вопроса.
— Кому, ему? — переспросил я.
— Тому Паулю. Прошлому.
Вот тебе и пожалуйста. Что-то я себя переоценил. Я уж думал, что вжился в новый образ на все сто, а тут такое…
— Ты мне новый нравишься больше, — продолжал говорить Генрих, по-прежнему не поднимая на меня глаз. — И ты совсем другой, чем был тот. Но он тоже в тебе.
— Допустим. Так ты поможешь мне? — спросил я напрямик.
— Что ты хочешь знать?
— Когда и где Лингард собирается проводить пресс-конференцию с журналистами?
— Это я скажу, когда его увижу.
— Когда же будет это когда?
— Завтра. Завтра он приедет в школу. Собирается приехать завтра. И я попробую узнать, что он решил. А теперь можно я еще раз посмотрю корабль Колумба.
— Ну ты же понимаешь, что это не настоящая «Санта-Мария». Она утонула еще во время первого похода.
— В мире вообще мало настоящего. Теперь я это знаю точно.
Вечером я над словами Генриха задумался. Действительно, а сколько во мне осталось от того Пауля Зильбера? Язык, почерк, знание обычаев и распорядка. На зарядку бегаю с удовольствием. Симпатия к доктору Веберу, любовь к урокам истории, привычка к порядку. Даже в той неудачной поездке в усадьбу к Ангелике я лишний раз мимо урны не плюнул. А Ангелика? Кто воспылал к ней такими нежными чувствами? Я, Павел
