которая умела коробки спичечные без рук двигать, стрелку компасную заставляла крутиться. Но чтобы вот так, запросто заставить предметы летать…
— Меня поэтому сюда и взяли, — пояснил Лотар, снова посветлев глазами. — С мелкими вещами — это у меня с детства. Еще с кроватки детской. Мама рассказывала. Соска, если выпадала, сама в рот прыгала. Когда не мог до любимой игрушки дотянуться, она сама ко мне двигалась. Маленький такой желтый резиновой утенок. Он еще смешно так крякал. Мать с отцом тогда очень испугались, даже к пастору меня носили. Потом само прошло и больше не проявлялось. Хотя… Случилось разок. У нас бабка в деревне живет, у нее ферма утиная. Меня родичи туда на все лето отправляли помогать по хозяйству. Так вот там рядом есть развалины старого баронского замка. Мы с мальчишками там в Робин Гуда играли, с луками бегали. Городские на деревенских. Я однажды на башню залез и сорвался. По идее — разбиться должен был. Так нет, что-то меня на землю нежно так опустило.
— Здорово! — искренне восхитился я.
— Ну да. Правда, с тех пор высоты боюсь. А вот теперь опять началось. Точнее — с тех пор, как отец погиб… У нас квартирный хозяин — тот еще сукин сын. Доносы на отца писал. А когда отца убили… В общем, к матери стал подкатывать. Ну я ему и… Мать полы в коридоре мыла, он ее сзади и схватил. Так я ведро ему на голову и надел, вместе с тряпкой грязной. Сам не знаю, как получилось. Такой злой я был. Само ведро взлетело и ему на голову опрокинулось. Он, конечно, разорался, настучал в полиции, рассказал, как все случилось. Вот и… А как мать забрали в лагерь, то и меня…. Приехали, забрали, отправили сюда…
— А что-то крупнее ведра сможешь? Пробовал?
— Не знаю. Я же говорю, с ведром само получилось. Злой очень был. А с мелкими предметами — запросто. Только я им не показываю.
— Слушай, а как это у тебя получилось? — спросил я.
— Не знаю. Я ж говорю, как упал — не помню. Очнулся уже лежащим на земле.
— Нет, я про это, — и я указал на зубные щетки.
— Ах, это… Просто хочу, чтобы предмет взлетел, он и взлетает. А у тебя что за дар? Ну, кроме массового гипноза, как во время доклада.
— Не знаю, — мотнул я головой. — Вебер говорит, что я обладаю абсолютной защитой от телепатического влияния. Только не знаю, кому это нужно. И еще могу заглядывать в чужое прошлое. Словно сам все своими глазами вижу. Но… только после тибетской лепешки. Хоффман с Тибета привез.
— И что завтра будешь показывать?
— Вебер обещал лепешку такую дать. Загляну кому-нибудь в прошлое.
— А мне что посоветуешь делать?
— Наверное, придется завтра что-нибудь показать, — сказал я, подумав. — Хоть бы со спичечными коробками. Подвигать их на расстоянии. А попасть в лагерь всегда успеешь.
— Ну у тебя и советы, — рассмеялся Лотар.
Долговязый роттенфюрер объявил отбой и выключил в спальне свет.
Наступила тишина, в которой вдруг звонко зазвенел комар. Да не один. С чего это они?
— Лотар, не спишь? — спросил я шепотом.
— Нет.
— А с живым ты не пробовал? Ну это… Свой дар… С комарами, например.
Лотар понял, о чем я. Ответил быстро:
— Нет еще.
— Не хочешь попробовать?
— Хм… Сейчас… Попробую…
Комариный звон разом стих.
— Спасибо, — прозвучал из темноты голос Юргена.
Глава 11
Испытание
Зарядки утром не было.
И еще в нашу спальню принесли новую форму. Для всех.
Короткие до колен темные шорты из хорошей замши и новые коричневые рубашки с черными галстуками. Черные чулки почти до колен. Ботинки — тоже новые на толстой подошве. На новых ремнях висели ножны, из которых торчали рукоятки ножей. До этого нож на ремне был постоянно только у старосты Аксельбаума.
Клаус Шпарвассер сразу выхватил свой нож из ножен и впился в него глазами.
— Ух ты, настоящий! Пионерский, походный! У меня дома такой был.
Он ловко перехватил рукоятку и сделал несколько ловких выпадов, словно дома только тем и занимался, что кого-то вспарывал.
Староста прикрикнул на него и велел строиться на завтрак.
Завтрак утром нам дали просто королевский! Омлет, сыр, масло, джем, сладкие булочки. И кофе был явно натуральный, словно прямиком из Бразилии. Да еще с жирными сливками и настоящим сахаром. Видимо, наши жалобы на опостылевшую кашу возымели действие. Или это специально сделали к приезду комиссии, а завтра на завтрак опять будет ячка или сечка?
После завтрака староста построил нас в колонну по двое и повел в актовый зал.
По лицу старосты было видно, что Аксельбаум тоже сильно волнуется. Неужели Лотар прав и школу могут расформировать?
Я подумал, а что будет, если школу, действительно «разгонят»? Меня что, отправят к танте Магде в город Росток? Нет, особо этого я не боялся, но неопределенность вызывала какую-то досаду. В Ростоке мне определенно делать нечего. Если от меня и будет какая польза, то только здесь, в Берлине. История творится в столицах.
В коридоре перед актовым залом я увидел сначала санитара в белом халате, а рядом с ним стоял мальчик. Это был Генрих. Генрих Штрайх. Тоже в новенькой форме с галстуком, но без ножа на поясе.
Он стоял и безучастно смотрел в окно, словно происходящее вокруг его совершенно не интересовало.
Староста заглянул в зал и перед тем, как скрыться за дверями, скомандовал нам «вольно».
Мы тут же обступили Генриха со всех сторон, начали наперебой спрашивать: «Ну ты как? Куда тебя возили? Чем занимался? Уколы делали?»
Генрих не отвечал, он смотрел на нас каким-то странным, словно затуманенным взглядом. Лишь встретившись со мной глазами, Генрих странно сморщился, словно пытался улыбнуться, но у него не получилось.
Санитар прикрикнул на нас, чтобы мы «не приставали с вопросами к больному». Больной? Впрочем, да, вид у него действительно был неважный.
— Кажется, у этого парня не все дома, — шепнул мне Лотар.
— Мы с ним дружили, — напомнил я.
Лотар не ответил, только еще раз внимательно посмотрел на Генриха.
Аксельбаум снова появился в коридоре, выдохнул и велел нам построиться. Втолкнул Генриха в строй замыкающим. Вывел нас через кулисы на сцену и приказал
