но бури в них не было.
— А какой она будет? — спросила Вайолет, чувствуя, как по ее щекам разливается теплая краска.
Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.
— Там не будет моего отца, диктующего каждый шаг, — сказал он. — И не будет этой толпы лицемеров. Только мы. И, может быть… — он запнулся, подбирая слова, непривычные для его языка. — Может быть, Мастер Элиас. И твой дядя, если захочет. В старой часовне, в лесу, что принадлежит нашему дому. Той, что построил мой прадед для своей невесты-простолюдинки. О ней все давно забыли.
Он говорил тихо, его голос был грубым шепотом, обнажающим ту уязвимость, которую он доверял только ей.
— Ты наденешь не алый и не черный, — продолжил он, его пальцы переплелись с ее. — Ты наденешь платье цвета увядшей сирени. Как в тот день, когда я впервые увидел тебя. Ты стояла в тени колонны, вся такая бледная и испуганная, и я… — он замолчал, сжимая ее руку. — Я почувствовал твой запах сквозь всю свою ярость. И запах этот сводил меня с ума.
— А ты? — прошептала она, тронутая до глубины души.
— А я надену что-нибудь простое. Без гербов. Без золота. Просто… человек. Тот, кто дает клятву женщине, которую любит. Мы обменяемся клятвами не перед лицом предков, а перед лицом… этого. — Он обвел рукой их сплетенные тела, их убежище. — И я скажу тебе, что ты — мой единственный дом. И что до конца своих дней я буду беречь твой покой, как ты бережешь мой.
Вайолет чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Это был не план, не стратегия. Это была мечта. Та самая, в которую она боялась поверить.
— А потом? — спросила она, ее голос дрогнул.
— Потом мы уедем. Далеко отсюда. Может быть, на север, в горы, где у Грифонов есть старая застава. Там воздух чистый, и пахнет хвоей, а не кровью и интригами. Мы будем просыпаться вместе. Я буду учиться быть просто мужем. А ты… — он коснулся ее подбородка. — Ты будешь писать свою книгу. Трактат о Даре Гармонии. Чтобы мир наконец вспомнил, кто такие Орхидеи.
Она улыбнулась, и это была самая счастливая улыбка за долгое время.
— У нас будет сад, — сказала она, подхватывая его грезу. — С белыми хризантемами.
— И библиотека, — кивнул он. — И мы запретим в ней любое упоминание о «Дикой Крови». — Его лицо на мгновение омрачилось. — Если… если я смогу ее обуздать.
— Не «если», — она прикоснулась к его губам, заставляя его замолчать. — Ты сможешь. Потому что мы вместе. Наша сила — в нашем союзе. Не в подавлении, а в балансе.
Он посмотрел на нее с таким обожанием, что у нее перехватило дыхание. Он помолчал, его взгляд стал задумчивым и немного тревожным.
— А потом… — он начал неуверенно. — Как ты думаешь… у нас будут дети?
Сердце Вайолет забилось чаще. Она видела, как трудно ему дался этот вопрос.
— Я надеюсь, — тихо ответила она. — Очень.
— Я… я боюсь, — признался он, и его пальцы невольно сжали ее руку. — Эта проклятая кровь… Что, если я передам им это? Что, если в них проснется та же ярость?
— А что, если в них проснется моя тишина? — мягко возразила она, прижимая его ладонь к своей щеке. — Или твоя сила и моя нежность объединятся и создадут что-то совершенно новое? Сильное, но спокойное. Как устоявшаяся гроза, которая дает жизнь полям, а не разрушает их.
Он глубоко вздохнул, и часть напряжения покинула его плечи.
— Девочка, — прошептал он. — Пусть у нас будет девочка. С твоими глазами. И твоим даром. Чтобы она приносила в мир покой, а не хаос.
— И мальчик, — добавила Вайолет, улыбаясь. — С твоим упрямством. И твоей храбростью. Но с умением слушать свое сердце, которому ты научишь его сам.
Он наклонился и прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза.
— Я буду охранять их сон. Каждую ночь. Никакие кошмары не посмеют к ним подступиться.
— А я буду напевать им колыбельные, — прошептала она в ответ. — И воздух в их комнате всегда будет пахнуть хризантемами. Они будут знать, что значит быть в безопасности. Быть любимыми.
Они замолчали, уносясь в это прекрасное, хрупкое будущее, которое сами же и нарисовали. Но вдруг тело Лео напряглось. Легкая, почти неощутимая дрожь пробежала по его руке, лежавшей на ней.
— Лео?
— Постой, — его взгляд стал отрешенным, он прислушивался к чему-то внутри. — Воздух… Ты не чувствуешь? Он густеет. Как перед грозой.
Идиллический миг рассыпался в прах. Вайолет тоже почувствовала это — не физически, а своим даром. Далекий, низкочастотный гул, похожий на зловещее жужжание. Что-то чужеродное, липкое и тяжелое наползало на Академию, выискивая что-то. Или кого-то.
— Они не сдались, — прошептал Лео, его голос снова стал жестким и опасным. Все мечты о будущем испарились, оставив после себя лишь холодный пепел настоящей угрозы. — Они идут. Прямо сейчас.
***
В это же время в самой старой, заброшенной ритуальной башне, известной в летописях как «Игольное Ухо», царила атмосфера, способная заморозить кровь. Воздух был ледяным и спертым, пахнущим озоном, пылью веков и чем-то сладковато-гнилостным — запахом тления самой магии. Стены, некогда покрытые сияющими защитными фресками, теперь были испещрены свежими, угловатыми символами, начертанными смесью пепла, ртути и вязкой, темной крови. Символы пульсировали тусклым багровым светом, словно живые раны на камне.
В центре круглого зала, на полу, где был выложен перевернутый пентаграмм из вороненого обсидиана, стояла Офелия. Ее великолепные одежды сменились простым, ниспадающим до пола балахоном из черного шелка, лишенным каких-либо украшений. Ее прекрасные волосы были распущены, а лицо, обычно безупречное, было бледным и искаженным не злобой, а холодной, фанатичной решимостью, граничащей с безумием. В руках она сжимала кинжал, клинок которого был выкован из обсидиана и казался поглощающим свет.
Вокруг нее, по точкам пентаграммы, стояли не просто студенты-заговорщики. Это был совет недовольных — те, чьи амбиции и обиды сделали их готовыми на все. Кассиус из дома Ястреба: Его лицо, обычно украшенное насмешливой ухмылкой, было бледным и покрытым испариной. Но в его глазах горел огонь давней, завистливой ненависти. Он был здесь не только из-за личной неприязни к Лео.
