переносились куда легче. А ведь не колдунья, обычный человек, но сил в душе побольше, чем у иных приобщенных к потустороннему миру.
Поэтому он решил послушаться ее совета, накинул куртку и через лес отправился к заливу. Огромная река с утра была неспокойна, накатывала сизыми волнами на берег и источала терпкий запах ила, который почему-то действовал на Эйнара успокаивающе. Вот Илва его не любила, как и ненастные дни: ее влекло солнце, аромат свежескошенной травы и цветущей липы. Ей не нравился родной поселок, открытый всем ветрам, серое небо и частые дожди, и она с радостью подалась к более приветливому берегу. Когда-нибудь она рассчитывала вовсе оставить Маа-Лумен, податься на юг, а Эйнара и здесь почти все устраивало: он верил, что от себя далеко не убежишь.
Скинув сапоги, он прошелся по мокрому песку пологого берега, затем присел на корточки, протянул руку навстречу волне, и прохладная вода приятно лизнула его пальцы. Вдруг в памяти всплыло, как он нашел Майре, в коварном месте, где спутанные водоросли вместе с ее темными волосами цеплялись за корягу. Промедление и впрямь могло стоить ей жизни, невзирая на колдовские способности. К тому же, от девушки разило черными испарениями: ее насильники вряд ли были колдунами или жрецами, но могли иметь какое-то отношение к жутковатым сельским культам.
А уж когда он взглянул на ее травмы… Внутренняя сторона бедер была черной от синяков, словно на них наступали обутыми ногами, лоно представляло собой сплошную рану. Он всерьез опасался массивной кровопотери и разрыва внутренних органов — тут его методы вряд ли могли помочь, — но девушке повезло, хотя душевные травмы уже никуда не денешь.
Воспоминания неожиданно всколыхнули в Эйнаре что-то темное и горячее, прячущееся под слоем манер и житейских забот. Попадись ему сейчас эти подонки — растерзал бы без раздумий, начал с брюха, понемногу выпускал кишки, чтобы подольше мучились, а глотки оставил на сладкое, пока вся их гнилая кровь не истекла бы в землю. Пусть бы из нее вырос новый куст борщевика или крапивы: от них и то больше толку и красоты. Дикая натура внутри забилась, заметалась, заскребла когтями по его броне, обжигая невыносимой и все же сладостной болью.
Он бросился в воду, даже не снимая одежды, успел глотнуть горьковатой влаги с торфяным привкусом, который придал бодрости. Затем окунулся с головой и задержал дыхание. Вокруг плыла, трепетала и вибрировала холодная зеленовато-сизая стихия, капля в море, осколок вселенной, едва обозначенный на людских картах, но такой просторный и близкий. Ноги уже не чувствовали дна, берега казались туманным миражом, однако в воде было спокойно и удобно как в колыбели.
Но проснувшийся инстинкт вскоре потребовал чего-то иного. Заметив проплывающую нерпу, он с невиданным для человека проворством схватил ее и вцепился зубами в хребет. Теплая кровь окрасила воду, и та стала еще приятнее на вкус — по крайней мере так казалось Эйнару. Напившись, он свернул зверю шею и отбросил тушу подальше, потому что уже был удовлетворен. Ничто не могло сравниться с ощущением свободы, когда природная сила не скована ни иллюзией, ни запретами, когда все в мироздании подчинено лишь древней игре на выбывание.
Но сквозь толщу окровавленной воды донесся какой-то шум. Женский голос, знакомый, знающий, безопасный… В нем Эйнар слышал неподдельную тревогу и страх, но не тот, с каким на него смотрели непосвященные люди. Он поспешно выбрался на берег и увидел гибкий силуэт, пышную косу, теплые светло-карие глаза под густыми ресницами. Илва… Почему она пришла сюда?
Она становилась все ближе, он уже мог рассмотреть бегущие по щекам слезы, прикушенную нижнюю губу, нервно переплетенные пальцы. Наконец Илва подошла вплотную и вцепилась в складки его рубахи, потяжелевшей от воды.
— Ты что творишь? — прошептала она.
От этого шепота весь животный запал схлынул и развеялся, накатило смущение и тоска. Он потерся щекой о протянутые ладони Илвы, вдохнул запах, давно ставший родным, а она бережно погладила его мокрые волосы. Внутри у Эйнара невыносимо жгло, дикая ипостась, не желавшая сдаваться так скоро, сжимала и крутила его органы, а голова едва не лопалась от бешено пульсирующей в мозгу крови. Наконец боль поутихла, и Эйнар поскреб подбородок, к которому прилипли клочья шкуры, а кровь неприятно стягивала кожу.
Илва положила руку на его плечо, и он, боясь встретиться взглядом, благодарно коснулся ее пальцев.
— Прости, Илва, не знаю, что на меня накатило, — вздохнул Эйнар.
— Ты не пострадал?
— Да что со мной-то будет? Лишь бы никому не причинить вреда! Я думал, что окончательно взял это дело под контроль, но оно все равно вылезло…
Он решился посмотреть Илве в лицо, и она заметила, как странно блестели его глаза. Кто, как не она, знал, чего стоило Эйнару избавиться от подобных всплесков ярости, доставшихся от отца — нелюдимого лесного колдуна, который служил силам мертвого мира и приносил им в жертву людей, причем делал это с животным удовольствием. Его любимой забавой было задавать им неразрешимые загадки или гонять по лесу, где над несчастными вдоволь потешались служившие ему духи. Впрочем, таких было немного: большинство хранителей природы чтили покой и равновесие, не глумились над людьми почем зря и чурались подобных соплеменников.
А вот мать Эйнара была тихой и робкой крестьянкой, у которой вряд ли могло быть что-то общее и теплое с бешеным зверем. Об отце ему поведали много позже, и он всегда подозревал, что появился на свет в результате насилия. Поэтому Эйнар не мог пройти мимо, когда такое происходило даже с посторонними женщинами.
От матери ему достались зеленые глаза, золотистые локоны и удивительная чуткость, но отец навязал ему бремя ведовства и второй души, — и это стало камнем преткновения и в семье, и в его рассудке. Позже у него появилась единоутробная сестра, в которой уже не было ничего потустороннего, и стала для матери смыслом жизни. Нет, та по-своему любила и сына, но будто заранее сочла его пропащим, едва стало ясно, кем он родился. Вероятно, таким образом мать хотела оградить себя от неизбежной боли, но Эйнару от этого было не легче.
Едва повзрослев, он покинул дом и пошел в ученики к знахарю, помогал смешивать травы и наводить порядок, а затем и сам постиг все тайны людского организма. Это ремесло свело Эйнара с Илвой, дочерью зажиточного крестьянина, которого он спас от горловой язвы. Встреча с ней стала первым ярким проблеском в его жизни: она чем-то напоминала
