«Боинг-727» авиакомпании «Мексикана» снижается над островом Косумель. Я выхожу из туалета, задеваю ее, извиняюсь перед двумя смутными женскими силуэтами. Та, что ближе, молча кивает. Женщина помоложе не отрывается от иллюминатора. Я иду по проходу, уже начисто про них позабыв. Я никогда больше их не увижу и не вспомню об их существовании.
Как всегда, аэропорт Косумеля кишит суетливыми янки в шортах и невозмутимыми мексиканцами, одетыми как на прием у президента. Седой янки, видавший лучшие дни, экипированный для серьезной рыбалки, я с удочками и вещмешком пробиваюсь сквозь толпу. Мне надо найти пилота чартерного рейса. Некий капитан Эстебан подрядился доставить меня на мелководные пляжи Белиза в трехстах километрах к югу.
Капитан Эстебан оказывается чистокровным индейцем-майя с кожей цвета красного дерева и ростом четыре фута девять дюймов. От майя и суровая меланхолия, типичная для его соотечественников. Он говорит, что моя «сессна» где-то сломалась, а его «бонанца» везет пассажиров в Четумаль.
Четумаль на юге, не согласится ли он подбросить меня в Белиз на обратном пути? Эстебан хмуро соглашается, что это возможно: если его клиенты не станут возражать и если у меня не слишком много багажа.
Подходят пассажиры. Та самая женщина из «боинга» и ее младшая спутница — дочь? — уверенно шагают по гравию мимо посадок юкки. Их дорожные чемоданы «Вентура» такие же компактные и неброские, как они сами. Все улажено. Когда капитан спрашивает насчет попутчика, старшая, не глядя на меня, спокойно говорит: «Да, конечно».
И тут в моей голове раздается первый негромкий звоночек. Выходит, женщина уже успела меня разглядеть и теперь не боится взять в свой самолет? Вряд ли. В моем деле паранойя уже давно не приносила пользы, но привычку вытравить нелегко.
Пока мы забираемся в салон, я успеваю заметить, что у младшей неплохая фигурка. Она была бы даже аппетитной, будь в ней хоть искорка чувства. Капитан Эстебан подкладывает под себя свернутое серапе, чтобы видеть поверх капота, и проводит медленную, тщательную проверку. Мы взлетаем и скоро уже тащимся над бирюзовым желейным мармеладом Карибов навстречу крепкому южному ветру.
Справа лежат земли штата Кинтана-Роо. Если вам не доводилось бывать на Юкатане, вообразите самый большой на свете и совершенно плоский серо-зеленый ковер. Местность выглядит необитаемой. Мы пролетаем над руинами Тулума, разрушенной дорогой на Чичен-Ицу, полудюжиной кокосовых плантаций, а после идут лишь скалы и низкорослая растительность — картина, почти неотличимая от той, что четыреста лет назад предстала перед глазами конкистадоров.
Длинные пряди кучевых облаков несутся навстречу, заслоняя побережье. До меня доходит, что отчасти мрачность пилота объясняется непогодой. Холодный фронт умирает над агавами Мериды к западу, а южный ветер нагнал прибрежные шторма: их здесь называют льовисны. Эстебан методически огибает мелкие грозовые фронты. «Бонанцу» трясет, и я оборачиваюсь, движимый смутным желанием успокоить пассажирок. С их места обзор оставляет желать лучшего, но женщины спокойно и сосредоточенно разглядывают Юкатан. А ведь им предлагали сесть рядом с пилотом. Отказались. Слишком робки?
Еще одна льовисна собирается впереди. Эстебан поднимает «бонанцу», привстав с места, чтобы видеть, куда летит. Впервые за долгое время я расслабляюсь: мой письменный стол остался далеко-далеко, впереди — неделя рыбалки. Взгляд привлекает классический индейский профиль капитана: покатый лоб над хищным носом. А если бы его глаза косили еще сильнее, ему бы, наверное, не дали лицензии пилота. Хотите верьте, хотите нет, но выглядит это сочетание красиво. А у местных куколок в мини-юбках, косящих влажными радужными очами, еще и очень сексуально. Это вам не хрупкие восточные статуэтки, кости у них каменные. Наверняка бабушка Эстебана смогла бы тянуть «бонанцу» на буксире…
Я просыпаюсь, ударившись ухом о стену. Эстебан в наушниках пытается переорать ревущий шторм, за иллюминаторами темным-темно.
Отсутствует один важный звук — рев мотора. Я осознаю, что Эстебан ведет неработающий самолет. Три тысячи шестьсот, мы потеряли две тысячи футов высоты!
Пилот стучит по датчикам топливного бака; в рычании, которое вырывается сквозь его крупные зубы, я различаю слово «бензин». «Бонанца» падает. Эстебан добирается до верхних тумблеров — горючего больше чем достаточно. Возможно, засорился шланг подачи топлива, мне говорили, бензин здесь паршивый. Эстебан отшвыривает наушники с микрофоном; один шанс на миллион, что нас услышат в этом реве. Две тысячи пятьсот, и мы продолжаем снижаться.
Кажется, включился электрический насос: мотор оживает — снова глохнет — оживает — и снова глохнет, на сей раз окончательно. Неожиданно мы выныриваем из-под линии облаков. Под нами длинная белая полоса, почти скрытая дождем: риф. Пляжей не видно, только большая извилистая бухта, заросшая мангровым лесом, — и она стремительно приближается.
Плохи наши дела, мелькает в голове банальная мысль. Женщины за моей спиной до сих пор не издали ни звука. Я оглядываюсь и вижу, что они набросили на головы куртки. При критической скорости около восьмидесяти суетиться бессмысленно, но я пытаюсь сгруппироваться.
Эстебан еще что-то орет в микрофон, пилотируя падающий самолет. Вода стремительно приближается, но он резко разворачивает «бонанцу» против ветра, и перед нашим носом возникает длинная песчаная отмель.
Ума не приложу, как он ее разглядел. С душераздирающим скрежетом «бонанца» ударяет брюхом о песок — подпрыгивает — падает — мир бешено вращается вокруг, и мы на полном ходу влетаем в мангровые заросли в конце отмели. Хрясь!
Дзынь! Самолет с задранным вверх крылом весь опутан хищными побегами фикуса. Мы целы. И не горим. Фантастика.
Капитан Эстебан вышибает дверь, которая теперь на крыше. Женский голос за моей спиной тихо повторяет: «Мама, мама». Я поднимаюсь с пола и вижу, что девушка пытается разжать объятия матери. Глаза старшей женщины закрыты. Она открывает их и как ни в чем не бывало встает. Эстебан помогает женщинам выбраться. Захватив аптечку, я вылезаю вслед за ними навстречу слепящему солнцу и ветру. Гроза, потрепавшая нас, ушла вглубь побережья.
— Отличная посадка, капитан.
— Да-да, это было замечательно.
Женщин трясет, но они держат себя в руках. На лице Эстебана выражение, с которым его предки некогда взирали на испанцев.
Если вам приходилось бывать в таких переделках, вам знакома пустота, которая приходит на смену эйфории. Мы слезаем по фикусовому стволу на отмель, равнодушно отмечая, что на мили вокруг нет ничего, кроме прозрачной воды глубиной около фута. Илистое дно тут буроватого цвета, берег — необитаемые мангровые заросли.
— Залив Эспириту-Санто.
Эстебан подтверждает мои подозрения. Всегда мечтал порыбачить на этих диких водных просторах.
— А что там за дым? — Дочь показывает на клубы дыма над горизонтом.
— Охотники на аллигаторов, — отвечает Эстебан.
Браконьеры-индейцы оставили кострища в мангровых болотах. А стало быть, даже если мы разведем сигнальный огонь, его вряд ли
