– А я и не помню, как мы сюда ездили, – зачем-то сказала она.
– Мы и не ездили. Мама была против. Но сейчас-то все по-другому, правда?
Это и поселком назвать было сложно. Несколько полусгнивших покосившихся домиков на поросшем травой холме.
– Надо же, даже не разграбили, – Егор тепло улыбнулся, глядя на домишко, и Лена почувствовала что-то вроде ревности: им он так никогда не улыбался. – Девять лет тут не был.
Он ускорил шаг. Ловко переступал через сухие ветки, завалившие дорожку. Двигался быстро и бесшумно, как зверь. А они с Витькой плелись следом.
– Мама не хотела бы, чтобы вы тут побывали. Чтобы вы узнали меня. Но теперь все иначе – спасибо серым! Да-да, вам! – крикнул он в сторону леса. – Что, прячетесь? Что ж, это очень правильно, господа!
– Папа, я пить хочу, – прошептал Витька.
– Пить? – словно бы удивился Егор. – А… в рюкзаке возьми.
Он развел костер. Вынес из дома два раскладных табурета, набросил старую куртку на плечи Витьке. Сел напротив Лены, глядя на нее сквозь огонь.
– Вы, наверное, перепугались там, в городе? Решили, что ваш жалкий тихий папка с катушек съехал? – Он подмигнул Лене. – Неприятный был тип, правда? Но его больше нет, дурашки. Да, в общем-то, и не было. Это я сдуру поверил вашей маме и решил, что с таким отцом вам будет лучше. С таким, которого можно любить, а не бояться.
– А надо бояться?
– Нет, – сухо сказал он. – Вы – мои дети. Вас я бы никогда пальцем не тронул. И она знала! Знала – и все равно сбежала. Увезла вас.
– Ты мог бы к нам приезжать, – вырвалось у Лены. – Или хотя бы звонить. А ты сидел в своем Артемьевске, пока мама не умерла… Эй, ты что?
Егор поднес руку к огню. Язык пламени лизнул ладонь. Он вздрогнул, но не отдернул руку – так и замер, отстраненно глядя на пламя.
– Хватит! – не выдержала Лена.
Он опустил руку. Улыбнулся:
– Доча, это ведь не больно. Знаешь, что больно? Не видеть вас. Не знать, где вы и что с вами. Леночка, думаешь, я бы вас отпустил? Это все она виновата. Отнесла свое проклятое заявление…
– Что за заявление?
– Доча, ты правда хочешь знать? Да? – спросил он странным голосом.
Господи, и зачем только она затеяла этот разговор?
– Мне надо знать, – пробормотала Лена.
Он кивнул. Встал и пошел к дому.
– Лен, – окликнул ее Витька. – Мне страшно.
– Мне тоже.
В голове метались безумные мысли: схватить Витьку на руки – и рвануть к лесу, и спрятаться… Если бы только был хоть один шанс, что отец их не догонит. Это его владения. Его мир, если угодно.
– Если что, беги и не оглядывайся, – прошептала Лена.
– Фиг тебе, – шепнул Витька в ответ.
Егор подошел к ним, сжимая что-то в руке. Тыльная поверхность ладони уже покрылась волдырями.
– А теперь, – тихо и торжественно сказал он, – хочешь узнать, чего она боялась? Вот этого, доча. Смотри.
В ладонь Лены легла какая-то веревочка. Отец просто лучился счастьем – как Витька, нашедший карточку.
– Не страшно, правда? Просто талисман на удачу. Здесь ничего и нет, кроме него. А она боялась.
Лена рассматривала пеструю веревочку на свет. На ощупь та была жесткой, колючей. Такие странные нитки…
– Это волосы? – пискнул Витька.
Тут и она увидела. Темные пряди, переплетенные с крашеными светлыми. Волосинки, щекочущие ладонь. Пальцы сами разжались.
– Осторожнее! – отец подхватил амулет у самой земли.
– Кем они были? – только и спросила Лена.
– Слабыми, – по лицу Егора словно тень пробежала. – Здоровыми, наглыми, молодыми. Но слабыми. А ведь у них был шанс спастись. У каждого из них! Но они не захотели. Или не смогли, что, в общем, одно и то же.
– Так ты убийца, значит? – хрипло спросил Витька.
– Можно и так сказать, – Егор потрепал Витьку по щеке. – Но ты не бойся, старик. Тебе и Леночке я никогда…
Он с изумлением уставился на прокушенную ладонь.
– Не трогай меня! – заорал Витька. – Слышишь, ты?
Он выругался – грязно, неумело, сквозь слезы. И побежал к домику.
– Витя? – Егор растерянно заморгал. – Старик, ты чего?
Дверь с треском ударилась об косяк.
– Он маленький, – нахмурился Егор. – Леночка, доча, но ты ведь – понимаешь?
Она замерла. Зажмурилась, затаила дыхание – в напрасной попытке спрятаться, оказаться далеко отсюда, хоть на секунду…
– Это нелегко принять, – отец вздохнул. – Просто сейчас самое время для откровенности. Ты не бойся, сейчас, если что, у меня с законом все в порядке. Они ведь так и не смогли ничего найти! Продержали меня почти год, дебилы, но так и не насобирали улик на сто пятую. Но им же план надо выполнять, так что закрыли на семь лет по сто одиннадцатой – причинение тяжкого вреда здоровью. Был там один в тюрьме… Сам напросился.
Лена всхлипнула.
– Доча, ты ведь меня понимаешь?.. Неужели тебе самой никогда не хотелось почувствовать себя сильной? Той, кто вправе решать?
Он с надеждой поднял глаза.
– Нет!
Кто-то другой прокричал это. Кто-то другой, не она – пусть и ее голосом. А она, жалкая бессильная дура, только и могла, что реветь в три ручья и остервенело мотать головой.
Его улыбка погасла. Он опустился на траву. Криво усмехнулся:
– Ах, ну конечно. Нет. Я же для вас всегда плохой, что бы я ни делал. Я вам рассказал. Никому не рассказывал – а вам… А вы такие же трусливые слабаки, как ваша мамочка. Знаете что? Да пошли вы!
Он сгорбился, закрыв лицо ладонями.
Рядом с бревном лежал топорик. Лена замерла. Представила, как пальцы сомкнутся на рукояти… как лезвие, зазубренное тупое лезвие, обрушится…
– Уходи, – проговорил Егор глухо, не оборачиваясь. – Пошла вон.
И она побежала. Проскользнула в приоткрытую дверь домика. Бросилась к сумке.
– Пистолет у меня, – прошептал Витька. – Лен?
– А?
– Почему мама нам не рассказала?
Лена легла рядом с ним. Уткнулась носом в пропахшие дымом волосы.
– Любила нас.
– Она такая же, как этот. Или хуже. Знала, чьи мы дети, – и молчала.
– Не надо, – попросила Лена. – Она хорошая была. Просто не хотела, чтобы мы чувствовали себя виноватыми.
– Лен…
– Что?
– Фигня это все.
Ветер бросил в окно первые капли дождя.
– Вить, послушай… Он плохой. Очень плохой. Но он нам нужен. Мы же должны достать лекарство…
Витька уже спал. Или притворялся.
Лена проснулась от холода. Пару секунд таращилась на обшитый вагонкой потолок, соображая, куда это их занесло. Потом память вернулась, заставив ее глухо застонать.
