Лянчин отгораживается. Здешняя местность изобилует известняком и песчаником. В Кши-На этот камень идёт на строительство домов и своеобразный дизайн дворов, чем-то напоминающий альпийские горки – на мощёные дорожки, на которых побеги трав пробиваются между прихотливо уложенных каменных плит… В Лянчине, по крайней мере, на первый взгляд, каменные плиты идут на заборы. Каждый забор – как крепостной вал: высотой в человеческий рост и больше, с калитками или воротами из массивных, плотно подогнанных досок, с бойницами шириной в ладонь, длиной в две – закрытыми с внутренней стороны глухими заслонками. Дом лянчинца – крепость, в нём можно, я подозреваю, выдержать правильную осаду. Крыши домов и верхушки садовых деревьев еле виднеются над заборами.
Деревенский трактир – форпост. Каменная кладка – как на крепостном бастионе. Окошки – бойницы, двери, похоже, рассчитаны уцелеть при ударе тараном или выстреле из базуки. Конюшни для проезжающих – за частоколом. Колодец облицован камнем. Двор мощён, трава не растёт между булыжниками. Сада и цветочков вокруг трактира нет – ничто не должно закрывать обзор, если потребуется стрелять из окон, не иначе. На наш отряд смотрят из-под прикрытия – я понимаю нервозность Ри-Ё, но для южан это, кажется, в порядке вещей.
Храм Творца – вполне в том же милитаристском стиле. Отличается от гражданских построек вратами, отлитыми из чугуна, тяжёлыми опускающимися створами за вратами, стенами из красного песчаника толщиной в метр… В небо, вернее, в метафизические Небеса, он не устремлён, хоть и высок: врос в землю, как старое дерево на семи ветрах, неколебим – скала, утёс… Над входом, в овальной розетке, залитой синей эмалью – рельефный лик Творца-Отца, суровый, как Спас чистого письма, с тонким, умным, жестоким скуластым лицом, с хмурым заломом бровей над прицеливающимися чуть раскосыми глазами… Манера художника довольно-таки условна, реалистические изображения в Лянчине не жалуют – но безупречно выразительна. За головой Творца – солнечный диск, ощетинившийся стилетами лучей; для землянина похоже на нимб. Кровля увенчана короткой круглой башенкой, над ней – шпиль как штык. На штыке – восьмиугольная звезда Элавиль: солнце – лик Творца днём, Элавиль – его бессонный взгляд ночью.
Стены – спасать своих. А взгляд божества – карать чужих, грешников, отщепенцев, раскольников. Надёжность религиозных догм поддерживается страхом. Лица девочек-воинов гаснут, когда мы проезжаем мимо храма. Смуглянка в цветном платке вздыхает, как всхлипывает. Кто-то за моей спиной шепчет: «Отец милостивый, прости рабыню твою, недостойную, грешную и упрямую…»
– Тут никого не режут? – спрашивает Юу, передёрнувшись.
– Только волю, – отвечает Ар-Нель. – Вот, видите ли, милейший Господин Л-Та, эти отважные люди, решившие идти на смерть, уже подавлены мыслями о потустороннем возмездии. А ведь они шли в бой за своего бога – как он может карать их за боевые раны?
– Как ты это хорошо сказал, – говорит Анну. Возвысив голос, обращается к своим людям. – Вы – не грешники! Вы – праведники! Вы божье дело делаете, вы за справедливость, против вранья, подлости, предательства! Не сметь раскисать!
Лянчинцы выпрямляются в сёдлах.
Мы минуем деревню – и нас провожают взглядами, полными облегчения.
– Прайд не любим плебсом, – замечает Ар-Нель.
– Зачем Прайду любовь плебса? – фыркает Эткуру. – Зачем пастушьим псам и самому пастуху любовь овец? Кто вообще их спрашивает? От них требуются шкуры, сыр и мясо – и всё!
У Ри-Ё вспыхивают щёки. Он бросает из-под ресниц довольно-таки враждебный взгляд на старшего Львёнка – и поспешно отворачивается, чтобы не наговорить резкостей аристократам. Придерживает жеребца, хочет быть ближе ко мне, чем к южанам.
– Плебс – не скот, – говорит Ар-Нель. – Во всяком случае, не овцы. А доверие буйволов или жеребцов их хозяевам весьма желательно – если они не хотят быть убитыми копытом или пропоротыми рогами.
Эткуру вздёргивает подбородок.
– Ча, эти земли принадлежат Прайду. Прайд приходит, куда хочет, и получает, что хочет. Семья Львов – вот чей Юг! Лев одним ударом ломает буйволу хребет!
Ар-Нель пожимает плечами.
– Да. Когда лев один и буйвол один.
Ри-Ё бросает на него быстрый признательный взгляд. Анну хмуро молчит, думает о чём-то. Когда он глубоко задумывается, у него появляется морщинка там, где ни у кого нет – вертикальная морщинка на подбородке слева. Элсу и Кору едут впереди и не участвуют в разговоре, а вот девочки-воины, похоже, прислушиваются. Им неспокойно – но кто был бы спокоен на их месте!
Мы едем между вспаханных полей. Они ещё совершенно черны – трава обрамляет их яркой зеленью.
Работают люди, и с ними – небольшие, красно-рыжие буйволы местной породы. Рога у них – как гнутые клинки, попасть на такие – мало не покажется, но морды мирные и усталые. Буйволы тянут плуги с привычным терпением, их хозяева при виде нашего отряда кланяются земно; Эткуру бросает на Ар-Неля победительный взгляд:
– Буйволы! Ты сказал – буйволы! Вот что могут буйволы – пахать!
– Да, – отвечает Ар-Нель кротко. – Обрезанные.
Юу смеётся, Ри-Ё улыбается и смотрит на меня, приглашая посмеяться тоже – у него совершенно удовлетворённый вид. Усмехается даже Анну.
– Ча спорит, как гуо, – говорит Эткуру возмущённо.
– Ча спорит, как северянин, брат, – возражает Анну. – Ничего не упускает. Будь я Лев Львов – сделал бы Ча советником.
– Ах, дорогой друг, – улыбается Ар-Нель, – как ты мне польстил! Я думал – любимой рабыней…
– Одно другому и не мешает, – язвит Юу.
– Не в Лянчине, – отзывается Ар-Нель. – Взгляните-ка вокруг, Уважаемый Господин Юу. С тех пор, как мы пересекли границу, вы всё время видите вокруг множество южан, имеющих право голоса, не так ли? Среди них – дамы?
– Это шутка? – хмыкает Юу.
– Нет. Я тоже их не вижу. Мне представляется, – продолжает Ар-Нель задумчиво, – что бойцы нашего эскорта – единственные свободные дамы на территории Лянчина.
– Это не надолго, – тихо говорит Анну, и все смолкают, глядя на дорогу.
Я наблюдаю.
Я думал, что нам придётся добираться до Чанграна с боями или, во всяком случае, в обстановке крайнего неприятия. С неприятием всё хорошо – но, похоже, к девушкам-бойцам оно не имеет отношения. Здесь просто активно не любят представителей Прайда. И боятся. Крестьянам всё равно, женщины волки или мужчины – и те, и другие воспринимаются как опасность и зло.
Барские выверты?
Впрочем, мы ещё ни с кем не вступали в плотный контакт. А Лянчин выглядит местом довольно-таки негостеприимным. Мы проезжаем явно нищий хуторок – и тут хатёнки-мазанки окружены деревянными частоколами: и последний бедолага старается отгородиться от мира, как может. Не смотри на меня. Не тронь меня. Оставь меня в покое, чужой!
