— Чешутся. — Уивер вытащил палец изо рта. — Просто-таки огнем горят.
На пятый день Уивер самостоятельно дошел до туалета.
На шестой день принял душ. Когда Пирс вошел, Уивер сидел на кровати, свесив ноги. Он настороженно глянул на Пирса, и тот заметил, что глаза старика уже не выглядят запавшими. Его кожа будто светилась здоровьем изнутри. И так же как его запястье и рука, лицо тоже налилось и округлилось. Даже его ноги теперь выглядели более крепкими, почти мускулистыми.
Здоровое сбалансированное больничное питание помогло ему окрепнуть, нарастить жирок и увеличить мышечную массу.
Теперь со своими ухоженными белоснежными волосами он стал походить на идеального дедушку из рекламы.
На следующий день его волосы потемнели у корней.
— Сколько вам лет, мистер Уивер? — спросил Пирс.
— Восемьдесят, — гордо ответил Уивер. — Как раз исполнилось восемьдесят 5 июля. Родился в Вайоминге, парень, в горной хижине. В те года там еще медведи вокруг бродили. Не раз видел их — вот как тебя сейчас. И волков тоже. Хотя к нам они никогда не лезли.
— Какого цвета были ваши волосы?
— Цвета воронова крыла. Самые черные, самые блестящие волосы во всей стране. Помнится, девчонки в очередь выстраивались, чтобы их потрогать. — Он ностальгически усмехнулся. — А я был не против. Кучу черноголовых ребятишек оставил, прежде чем уехал из округа Уошеки.
Он сунул палец в рот и начал ожесточенно тереть десны.
— Все еще чешутся? — спросил Пирс.
— Будто вайомингский клещ цапнул. — Он снова хихикнул. — Ты знаешь, что со мной, парень? У меня второе детство. Вот так. Зубы режутся.
На вторую неделю Уивера перевели из интенсивной терапии в частную палату, и он снова вспомнил о бизнесе, оставив воспоминания о прошлом позади. Рядом с его кроватью установили телефон, и, пока он бодрствовал, добрую половину его времени занимали короткие, резкие разговоры о непонятных сделках и сложных махинациях. Другую половину он посвящал Янсену, который всегда столь уместно оказывался у босса под рукой, будто поселился прямо в больнице. По крайней мере, Пирсу казалось, что он точно прикупил здесь комнату.
Уивер выбирал наследника своей империи.
И пока его мозг был занят вопросами сохранения и приумножения его владений, тело восстанавливалось, как хорошо отлаженная самодостаточная машина. Вылез его первый зуб — это был клык. За ним довольно быстро прорезались остальные. Его волосы ощутимо потемнели; когда парикмахер пришел подравнять их, Уивер велел ему срезать всю седину и остался с ежиком таких черных волос, какими они, по его словам, были раньше. Его лицо округлилось, морщины разгладились, как воды озера в безветренный день. Тело стало мускулистым и полным энергии; вены больше не выделялись, просвечивая сквозь кожу тонкими нитями. Даже в его глаза будто синьки плеснули.
Лабораторные анализы только подтвердили то, что начал подозревать Пирс. Артериосклероз никогда не поражал эти вены; или, точнее, каким-то невероятным образом, все скопления бляшек рассосались сами собой. Почки работали превосходно. Сердце, словно помпа, работало, как никогда, мощно и бесперебойно. Не осталось и следа от кровоизлияния в мозг.
К концу недели Уивер выглядел на тридцать с небольшим, и его тело было телом зрелого, полного сил и энергии мужчины.
— Карл, — говорил Уивер, когда Пирс вошел в комнату. — Мне нужна женщина.
— Какая-то конкретная женщина? — кивнув, спросил Янсен.
— Ты не понимаешь, — заявил Уивер тоном, полным нетерпения, который он использовал в разговоре с теми, кто напрямую зависел от его прихоти. — Я хочу жениться. Я уже допустил ошибку однажды и не собираюсь ее повторять. Человеку с моим положением необходим наследник. И он у меня будет. Да, Карл, — и свой скептицизм, будь добр, прячь тщательнее — «в моем возрасте»! — Он резко повернулся к Пирсу: — Не так ли, доктор?
Пирс пожал плечами:
— Нет ни одной физической причины, препятствующей вам стать отцом.
— Вот так, Карл. Я умен и силен, как прежде, а может быть, даже больше. И некоторые скоро почувствуют это на своей шкуре. Мне дан второй шанс, правда, доктор?
— Можно и так сказать. И как вы собираетесь его использовать?
— Я все сделаю наилучшим образом. Не так, как раньше. На этот раз я не допущу ни одной ошибки. А вы, доктор, знаете, чем займетесь?
— Тем же, чем занимался до сих пор: буду делать свою работу настолько хорошо, насколько это возможно.
Уивер впился взглядом в лицо Пирса.
— Думаете, я тут просто болтаю? Ошибаетесь. Вы должны выяснить причину.
— Причину чего?
— Причину моего выздоровления. Не пытайтесь меня надуть. Вы с таким никогда прежде не сталкивались. Мне больше не восемьдесят лет. Моему телу тоже. И мозгу. Почему?
— У вас есть какие-либо догадки?
— Мне не нужно гадать. Мне нужно знать. Я получаю факты от тех, у кого они есть, а потом решаю, как с ними поступить. И вот что мне от вас нужно — факты. Я омолодился.
— Вы разговаривали с доктором Истером?
— Конечно. Он мой личный врач. С него-то я и начал.
— Но вы говорите не его словами. Он бы никогда не стал использовать слова вроде «омоложение».
Уивер исподлобья глянул на Пирса.
— Что со мной делали?
— Какое это имеет значение? Если вы «омолодились», этого должно быть достаточно для любого человека.
— Когда мистер Уивер задает вопросы, — холодно вставил Янсен, — мистер Уивер привык получать ответы.
Уивер отмахнулся от него.
— Доктор Пирс не из пугливых. Но он разумный человек. Он верит фактам. Основа его жизни — логика, так же как и у меня. Поймите меня, доктор! Сейчас-то мне, может быть, и тридцать, но мне же снова будет восемьдесят. И к этому времени я хочу знать, как снова стать тридцатилетним.
— А, — вздохнул Пирс. — Вы сейчас говорите не об омоложении. Вы говорите о бессмертии.
— А почему нет?
— Оно не для людей. Тело изнашивается. Семьдесят лет. Примерно столько всем нам отпущено. После этого мы начинаем разваливаться на части.
— Я прожил свои семьдесят и даже немного больше. А теперь начну заново, с тридцати. У меня впереди еще сорок, может, пятьдесят лет. А что потом? Еще сорок-пятьдесят?
— Мы все умрем, — заметил Пирс. — Этого ничто не сможет изменить. Ни один рожденный человеком не минует могилы в итоге. Эту болезнь мы подхватываем при рождении, и ни одному из нас ее не победить; она неизлечима. Это смертность.
Похоже, кто-то все-таки смог с ней справиться?
— Не нужно понимать мои слова слишком буквально. Я не имел в виду, что смертность — это какая-то определенная болезнь, — пояснил Пирс. — Мы можем умереть по многим причинам: несчастный случай, инфекция.
И старение, — подумал Пирс. — Насколько нам известно, это болезнь. Точнее, могла бы быть болезнь. Этиология: Вирус, открытый, латентный, попадает в организм при рождении или вскоре после него — может передаваться при зачатии.
Процент заболеваемости: 100 %.
Симптомы: медленный распад физической сущности, проявляющийся вскоре после вступления в зрелость, растущая слабость, нарушения в работе кровеносной системы, вызванные артериосклерозом и болезнями сердца, отказ иммунной системы, нарушение работоспособности органов, в том числе и органов чувств, потеря способности клеток к восстановлению, восприимчивость к внешним вторжениям…
Прогноз: 100 %-ная вероятность летального исхода.
— Все умирает, — продолжил Пирс без паузы. — Деревья, планеты, звезды… Это естественно, неизбежно…
Хотя нет. Естественная смерть — это сравнительно новое понятие. Оно появилось только тогда, когда жизнь стала многоклеточной и сложной. Может быть, такова цена за сложность, за способность мыслить.
Простейшие не умирают. Многоклеточные — губки, плоские черви, кишечнополостные организмы — не умирают. Некоторые виды рыб не умирают, не считая несчастных случаев. Полёвки никогда не перестают расти и не стареют. Где же я это читал? И даже ткани высших позвоночных бессмертны при определенных условиях.
