того, что они летят в Кембридж на конференцию SENS, было достаточно, чтобы чувствовать себя прекрасно в любых условиях.
Они были счастливы вырваться из своего чикагского заточения, не очень богатого развлечениями. Переехав в США в 1998 году, уже в очень сознательном возрасте, они так и не обросли друзьями. Работа, которой они занимались в основном дома, и для которой требовался лишь компьютер, не способствовала широкому общению. Плюс не очень высокая зарплата, приучившая их экономить практически на всем, не позволяла вести светский образ жизни, часто приглашать гостей и путешествовать. Они ценили любую возможность выступить с лекцией или на конференции, организаторы которой оплачивали их участие. Но SENS выбивалась из общего ряда, туда они готовы были бы поехать и за свои деньги, только чтобы оказаться среди избранных – исследователей старения. Гавриловы и сами входили в число этих избранных, именно поэтому Обри ди Грей не только приглашал их на каждый SENS, но и предоставил им грант для работы. Через два дня в Кембридже они должны будут рассказать о результатах. Они были уверены, что эти результаты взбудоражат и коллег, и публику, и заранее предвкушали удовольствие.
2
Они были вместе всегда, еще с университета, и все последующие годы, практически каждый час своей жизни. Вместе думали, вместе проводили исследования, вместе писали статьи и книги; все в мире биогеронтологов[9] знали, что Гавриловы – одно целое, и никому из организаторов конференций не приходило в голову приглашать их поодиночке.
Но по характеру они были очень разными, что и послужило основой успеха, по крайней мере в науке. Некоторые их коллеги, особенно в России, говорили, злорадствуя, что всю работу в этом тандеме делает Наталья, а Гаврилов может только широко, по-американски улыбаться и красиво говорить. Сам он не обижался и даже в какой-то степени это подтверждал: «Я, правда, больше говорю, у меня громкий голос. У нас распределение ролей: Наташа делает бо́льшую часть работы, а я дальше уже проталкиваю». Но Леонид немного лукавил. Те, кто хорошо знал Гавриловых, понимали, что Леня фонтанировал блестящими идеями, гипотезами, создавал теории, а Наташа обладала потрясающей способностью все это упорядочить, отбросить ненужное и придать «товарный вид».
Когда Леня еще в школе начал задумываться о будущем, сомнения отпали сразу: только наука. Но какая наука? Если это действительно что-то интересное, то для осуществления не хватит жизни, а если хватит, то это уже не так значительно и потому не вдохновляет. И он принял решение: сначала надо «разобраться» со старением, тогда впереди будет вечность и хватит времени на все остальное.
«Незрелый мальчишеский разум, оторванный от реальности жизни», – вынес вердикт классный руководитель. Но, как оказалось, Ленино желание попало на благодатную почву. Он поступил на химфак МГУ, поскольку думал, что исследование старения является чисто химической задачей. Уже позже защитил кандидатскую по генетике, начал плотно заниматься физиологией. Но тогда, в университете, он, будучи чрезвычайно коммуникабельным и открытым молодым человеком, заходил в разные лаборатории и убеждал всех заниматься исследованиями механизмов старения. Однажды даже пробился на прием к профессору И. В. Березину, тогдашнему декану химфака. Тот, слава богу, обладал прекрасным чувством юмора и вообще был человеком неординарным и поддержал Гавриловых (к тому времени они уже поженились). Поддержку студенты-третьекурсники нашли и у некоторых других крупных ученых, например у академика Н. М. Эмануэля. Именно Эмануэлю, поймав старика в коридоре, Леня передал только что отпечатанную рукопись, в которой изложил теорию старения. Академик сначала не хотел ее брать, но Леня был настойчив и без комплексов – он просто зажал руку опешившего Эмануэля и не отпускал до тех пор, пока тот не убрал рукопись в карман – просто чтобы отвязаться от «этого сумасшедшего». Однако выбросить напечатанный текст ученый не мог из-за привычки уважать чужой труд. Вздыхая, он принялся читать, а прочитав, немедленно отправил ее в «Доклады Академии наук», снабдив рецензией. И опубликовали! Так Леня и Наташа уже на третьем курсе стали авторами статьи в самом престижном на тот момент научном журнале, и не просто статьи, а статьи «программной», описывавшей модель старения.
Да, тогда, в 78 году, в МГУ была очень благоприятная атмосфера для творчества. Леонид был уверен, что в любом другом месте (и, кстати, даже и в том же Московском университете спустя всего несколько лет) его бы сразу же «сломали».
Прислушиваясь к монотонному гулу самолета и такому же монотонному тихому голосу Наташи («Поспи, ты уже читаешь, как пономарь»), он подумал, что если бы начинал учиться и работать в Америке, то ничего не добился, но если бы и в России задержался – тоже. Всему свое время и место.
Уже в 80-е годы, несмотря на очень сильные русские традиции и школу по проблеме продления жизни, началось идеологическое раздвоение, и процесс старения начали воспринимать как нечто неизбежное, незыблемое, не поддающееся влиянию. Хотя кое-где островки свободы еще оставались.
В Институте общей генетики в середине 70-х удалось организовать всесоюзную научную конференцию, посвященную искусственному увеличению видовой продолжительности жизни. Академик Дубинин, который эту тему всячески поддерживал, во всеуслышание объявил, что прочитал очередную статью Гавриловых и будет рекомендовать ее к печати в «Докладах Академии наук».
Но было много людей, которые относились к термину «продление жизни» брезгливо, и такое отношение было весьма распространено.
«Нас спасла университетская среда, – много лет спустя Леонид объяснял Обри ди Грею. – При более жесткой структуре, подобной американской, нам не удалось бы состояться. В России же, как известно, правила и запреты в научной среде далеко не всегда исполнялись».
Можно было работать конспиративно, заниматься той или иной темой под прикрытием. Леонид вспомнил, как Владимир Петрович Скулачев, у которого он проходил аспирантуру, уже при первом знакомстве обозначил правила игры:
– Либо ты делаешь то, что я говорю, и тогда защита диссертации гарантирована. Либо ты занимаешься, чем хочешь, но я не несу за это никакой ответственности, – жесткие слова, но произнес он их довольно мягко.
Леня сразу все понял. Если читать слова Скулачева, как стенограмму, то они могут показаться негативными. На самом деле сказанное не было ультиматумом: Владимир Петрович понимал, что путь, по которому ребята идут, очень рискованный: у них еще не было четкого плана исследований, а только набор гипотез без какой-либо структуризации. Тем не менее он решил отпустить их в свободное плавание. Такая вот завуалированная поддержка.
И молодым ученым удалось реализовать задуманное. В 1985 году в совместной работе «Новая тенденция в снижении человеческой смертности» Гавриловы оспорили популярную на тот момент научную парадигму неизменности старения. В качестве примера они
