с собой грамм металлического тантала – это крайне важно. Твоя жена уже ушла в своём скафандре.
Уэйкер мысленно вознес благодарственную молитву, а затем умоляюще закричал в микрофон:
– Грили, нужно быть безумцем, чтобы творить такое! В последний раз говорю…
– Принеси тантал! – донесся в ответ резкий, почти истошный крик Грили. – Солнечный свет, а? И самогон. О да, его тоже!
Связь с щелчком прервалась. Уэйкер резко повернулся к комиссару:
– Не знаю, что творится в голове у этого старика, но… ладно, я принесу ему этот грамм тантала.
Фенвик заколебался:
– Мне приказано больше не выдавать вам никаких материалов. Через три дня вашу лицензию…
– Ради всего святого, дайте мне тогда эти три дня! – воскликнул Уэйкер. – И грамм тантала! Только это. Есть один шанс на миллиард, что старик Грили…
Мгновение они смотрели друг на друга.
– Идемте, – вдруг решительно произнес комиссар. – Может, я тоже сошел с ума, но я с вами.
Найти грамм тантала оказалось непросто. Химические склады перерыли сверху донизу, пока наконец не отыскали кусок тонкой проволоки длиной в фут. Раз уж комиссар решил поддержать Уэйкера, он пошел до конца и лично водил молодого ученого по хранилищам. Теперь, когда было потеряно столько драгоценного времени, Фенвик задействовал экстренную связь, чтобы вызвать спецтранспорт до поверхности. Путь, обычно занимавший больше часа на идущих рывками монорельсах и с редкими пересадками в лифтах, они преодолели за считаные минуты. Комиссар расстался с Уэйкером у последнего подъемника, ведущего к куполу на поверхности.
– Удачи вам, Уэйкер, – сказал Фенвик.
В его глазах вспыхнул странный огонь – тлеющие угольки зыбкой надежды.
Лифт взлетел вверх. Выйдя под купол, Уэйкер тут же оказался в объятиях жены.
– Не ходи туда, Фил! – взмолилась Майда, едва он обмолвился, куда направляется. – Грили несет какую-то несусветную чушь. Ты погибнешь! Он безумен. У него заплетается язык, глаза остекленели, он шатается, словно в каком-то странном припадке.
Но Уэйкер всё равно пошел. Облачившись в скафандр, он вышел под безучастные звезды и почти бегом припустил сквозь сугробы замерзшего воздуха, огибая колоссальные ледяные торосы. Он не отрывал взгляда от горизонта, каждую секунду ожидая, что со стороны лаборатории полыхнет мощный взрыв, и всё же надеясь… надеясь вопреки всему.
Грили встретил его у внутреннего шлюза. Растрепанный, с какой-то шальной ухмылкой на осунувшемся, истощенном лице, старик стоял, покачиваясь, перед молодым ученым и бормотал обрывки фраз.
Уэйкер грубо встряхнул его.
– Нейтронная пушка! – тяжело дыша, выдавил он.
Грили неопределенно махнул рукой:
– Она выключена, мальчик мой. Но здесь тепло. Ах, как же здесь наконец-то тепло… Разве это не чудо, Фил? Я просто хотел согреться, и…
Уэйкер бросился к небольшой, но сверхмощной установке, бомбардировавшей нейтронами решетчатую мишень, покрытую нестабильными переходными соединениями аргона и фтора. Он озадаченно нахмурился, вглядываясь в показания приборов. Выделившейся энергии с лихвой хватило бы, чтобы разнести в щепки всю камеру мишени, однако та была абсолютно цела. Более того, блоки аккумуляторов оказались странным образом полностью заряжены.
Грили, покачиваясь, подошел ближе и безумно ухмыльнулся, глядя на шкалы приборов:
– Они врут, правда ведь, Фил? И я сумасшедший. Они врут, потому что показывают: прирост энергии превышает затраты. Причем намного…
Уэйкер наконец стряхнул с себя оцепенение.
– Что это значит, Грили? – прошептал он. – Что всё это значит?
Грили лишь захихикал и снова забормотал что-то невнятное. Уэйкер слушал предельно внимательно. Наконец старый ученый устало плюхнулся в свое кресло.
– Видишь ли, Фил, разгадка всё это время была у нас под самым носом. Меня осенило в один миг, будто озарение снизошло. Два сходящихся в фокусе нейтронных пучка – они проникают внутрь атома, словно пинцет, извлекая наружу его сокровища. И в этой точке фокуса рождается атомное пламя. Жаркий огонь, без труда прогревший эту комнату назло холоду снаружи. Атомное солнце, Фил, вот что это…
– А тантал? – с благоговейным трепетом спросил Уэйкер.
– Для решетки! – захихикал Грили. – Мои уравнения показывают, – он махнул рукой на разбросанные по полу листы бумаги, исписанные крупными, кривыми цифрами, – что танталовая решетка высвободит всё до последней крохи, до единой йоты энергии.
Уэйкер заставил себя вернуть научное хладнокровие. Он закрепил танталовую проволоку поверх медной решетки в камере мишени, нанес крошечную каплю соединения на пластину и сфокусировал на ней несколько квантов сдвоенного нейтронного пучка. Следя за показаниями, он увидел, как стрелки индикаторов мощности, точно испуганные, рванули по дуге и с громким щелчком ударились об ограничители.
– Грили, ты прав! Всё работает, и…
– Да, Фил. Атомный солнечный свет. Представь себе корабль, приводимый в движение этой безграничной энергией и несущийся в космические дали, к мертвому светилу. Он посылает два сфокусированных нейтронных луча, титанических по своей мощи, и зажигает священный олимпийский огонь по всей солнечной поверхности. Пройдет век – и Солнце снова вспыхнет, согревая землю благословенным теплом и озаряя светом, как в те времена, когда оно еще не погасло!
Глаза Уэйкера внезапно загорелись воодушевлением:
– И человек перестанет быть червем. Он выберется из-под земли, обратит лицо к звездам… начнет жить заново и постигнет смысл всего, что есть в жизни…
Уэйкер осекся. Грили обмяк в кресле, его голова бессильно свесилась на грудь. Встревоженный молодой ученый потряс старика и только теперь заметил исходивший от него странный, резкий запах. Через мгновение старый учёный приподнял голову и посмотрел на него мутными глазами.
– Ах, тепло, тепло… – пробормотал он и сделал хороший глоток прямо из мензурки. – У нас будет Солнце, да. Но прежде у меня есть самогон. Знаешь, Фил, как только ты ушел, я вдруг вспомнил, что, по рассказам моего деда, всегда водилось в самогоне – алкоголь! И он согрел меня изнутри, точь-в-точь как дед и обещал. Согрел мой старый мозг, согрел сердце… Подарил мне озарение, вернул мужество. Самогон, солнечный свет… тепло, тепло…
1
В английском языке moonshine – это не только лунный свет, но и самогон.
