мне не докладывается.
Я не знал, что предпринять. Нечего сказать, приятная перспектива: добравшись с таким трудом до цели, просидеть всю ночь в проходной!
– А этой барышне можно позвонить?
– Звоните, – сказал он, указывая на полевой телефон в углу.
Я покрутил рукоятку и снял трубку.
– Слушаю.
– Здравствуйте, – сказал я. – Моя фамилия Шеманский. Арсеньева должны были предупредить о моем приезде.
– А-а-а. Вы в проходной?
– Да. Меня не пропускают. Требуют справку о какой-то прививке.
– Разве вам ее не сделали на базе?
– Нет.
– Ну хорошо, – сказала она после долгой паузы, – сейчас я к вам выйду.
Через несколько минут в караульное помещение вошла девушка в накинутом на плечи пальто.
В левой руке она несла брезентовую сумку с красным крестом. Забинтованная правая рука была подвешена к шее на темной повязке.
– Здравствуйте, – сказала она, кладя сумку на стол. – Меня зовут Беата.
– Здравствуйте. Извините, что побеспокоил, но я попал в глупейшее положение. Никто мне не сказал, что требуется прививка.
– Да. Против лучевой болезни. У нас здесь зона повышенной радиации.
– Что же делать?
– У меня есть ампулы и шприц. Только… – она посмотрела на свою руку, – придется вам уж как-нибудь самому.
Беата вынула из сумки спиртовку, никелированный бачок, налила из чайника воды и приступила к стерилизации иглы.
Укол был очень болезненным. Может быть, сказалась моя неловкость.
– Надеюсь, все? Теперь меня пропустят?
– Через четыре часа. Сейчас вам нужно лечь. Не возражаете, – обратилась она к вахтеру, – если он полежит тут у вас?
– Пускай лежит.
Я лежал на узком жестком топчане, прислушиваясь к шуму дождя, барабанившего по крыше. После укола болела и чесалась рука. Вахтер курил одну самокрутку за другой. От табачного дыма и тепла чугунной печурки, на которой стоял солдатский котелок, трудно было дышать. Ломило виски и затылок. Кажется, у меня начинался жар.
– Поешьте грибного супа, – сказал вахтер, ставя на стол котелок.
– Спасибо, не хочется. Я лучше посплю.
Меня разбудил треск подъехавшего мотоцикла. Вахтер оправил гимнастерку и метнулся в проходную.
Через открытую дверь я увидел высокую широкоплечую фигуру в плаще с капюшоном.
Вернулся вахтер:
– Алексей Николаевич приехали.
Вскоре в проходной появилась Беата.
– Пойдемте, – сказала она, – я вас проведу к Арсеньеву.
Мы поднялись по лестнице на второй этаж.
Освещенный одной тусклой лампочкой коридор был завален ящиками и частями каких-то аппаратов. Ловко лавируя между ними, Беата подошла к двери, обитой черной клеенкой.
– Вот здесь.
В глубине комнаты, за столом, сидел бородатый человек в комбинезоне и пил чай. Перед ним красовался большой, начищенный до блеска самовар.
– Это Шеманский, – сказала Беата. – Он приехал вечером.
– И что же?
Вопрос был задан совершенно безразличным тоном.
– Мне говорил Лабковский…
– Я вас сюда не приглашал, – перебил он меня, – и мне совершенно неинтересно, что вам говорил Лабковский. Туда я вас все равно не пущу.
– Вот разрешение комитета.
Я подошел к столу и положил перед ним запечатанный конверт.
– Комитета, комитета! – Его лицо покрылось красными пятнами. – А что они там понимают, в вашем комитете? Попробовали бы влезть в мою шкуру, а потом давали бы разрешение всяким…
– Алексей Николаевич!
– Ладно, – Арсеньев виновато взглянул на Беату, – садитесь пить чай, переночуете у нас, а утром я вызову с базы машину и отправлю вас обратно.
Я молча сел за стол. Беата налила мне чаю в толстую фарфоровую кружку и придвинула тарелку с печеньем.
– Послушайте, Шеманский, – в голосе Арсеньева звучали мягкие, мне показалось, даже заискивающие нотки, – я хорошо знал вашу жену. Понимаю чувства, которые вами руководят. Но в зоне вам делать нечего. Не так там… – он на мгновение запнулся, – не так там все просто.
– Поймите, – сказал я, стараясь сохранять спокойствие, – что мне…
– А почему вы не хотите понять, – перебил он меня, – что ваше присутствие здесь никому не нужно? Мы топчемся, не решаясь даже выяснить, что же там произошло, и вот является человек, который… Впрочем, все это пустые разговоры, – махнул он рукой, – не пущу, и все тут! Можете жаловаться на меня в комитет.
– Я отсюда не уеду, не побывав там.
Мне хотелось быть твердым и решительным, но выдал голос.
Беата кинула на меня сочувственный взгляд.
Мое волнение привело Арсеньева в ярость.
– А кто вы такой?! – загремел он, ударив кулаком по столу. – Может, вы физик и объясните, почему уровень радиации не падает, а повышается? Или вы – биолог, разбирающийся в этих, как их, дендритах и светлячках с температурой в триста градусов? Да кто вы такой, кроме того, что муж Шеманской? Можете мне сказать? Почему вы молчите?
– Я… лингвист…
– Лингвист! – захохотал он. – Вы только подумайте! Лингвист! Нет, – сказал он, неожиданно переходя на серьезный тон, – к счастью, лингвист пока не требуется.
Я молчал. Арсеньев допил чай и встал:
– В общем, все ясно. Завтра я вас отправлю назад. Беата покажет вам, где можно переночевать. Спокойной ночи!
Дойдя до двери, он обернулся, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом и вышел.
Несколько минут мы сидели молча.
– Скажите, – нерешительно спросила Беата, – вы… очень любили Марию Алексеевну?
– Очень.
– Тогда… действительно, вам лучше туда не ходить.
– Но почему? Объясните мне, ради бога, что это все значит. Честно говоря, я меньше всего ожидал такого приема.
Беата задумчиво мешала ложечкой остывший чай.
– Не сердитесь на Алексея Николаевича. Ему тоже нелегко. Вчера он опять получил нагоняй в комитете.
– За что?
– За все, по совокупности. Неделю назад отправили в город Люшина со смертельной дозой радиации, а тут я еще со своей рукой. Арсеньева, с одной стороны, обвиняют в медлительности, а с другой – в пренебрежении опасностью, связанной с работой в зоне. Ну, я-то, допустим, сама виновата, а Люшин? Разве кто-нибудь мог предполагать, что там такие виды излучения, которые не задерживаются скафандрами? Теперь нужно переделывать скафандры под электростатические ловушки, но нет батарей. С ними какая-то задержка. В дополнение ко всему еще вы.
– Но я все-таки не понимаю, почему вы считаете, что мне туда лучше не ходить. Если речь идет об опасности, то…
Беата неожиданно положила свою ладонь на мою руку.
– Не надо, – сказала она, глядя мне в глаза. – Пожалуйста, не надо об этом говорить. Все гораздо сложнее, чем вы думаете. Пойдемте, я покажу вам вашу комнату. Вот только… – замялась она, – постельного белья не найдется.
– Не важно, – сказал я, – обойдусь и без белья.
Она провела меня по коридору и открыла одну из многочисленных дверей. В пустой комнате стояла кушетка, какие обычно бывают в кабинетах врачей.
– Вот здесь. К сожалению, больше ничего нет.
– Спасибо, – сказал
