с криком ужаса вскочил. Стакан выпал из моих рук. Я сел на что-то мягкое и противно скользкое, похожее на плоскую подушку с твердыми зазубренными краями.
Оказалось, это дохлый скат. Ядовитый шип у основания его хвоста угрожающе торчал, возвышаясь над плоским телом по меньшей мере на дюйм. Сжав в ярости зубы, я решительным шагом направился в кабинет, убрал три присланных стихотворения в конверт и приложил к ним записку: «Сожалею, решительно не годятся. Рекомендую обратиться в другие издания». Через полчаса я самолично отвез письмо на почту в Алые Пески. Возвращаясь, я испытывал приятное чувство удовлетворения.
В этот вечер на правой щеке у меня выскочил здоровенный фурункул.
На следующее утро ко мне явились, чтобы выразить свое сочувствие, Тони Сапфир и Рэймонд Мэй. Оба считали, что я педант и веду себя как сущий осел.
– Что тебе стоит напечатать хотя бы одно стихотворение, – убеждал меня Тони, усевшись в ногах моей кровати.
– Черта с два! – воскликнул я и посмотрел через дюны на пятую виллу. Одно из неплотно закрытых окон время от времени отбрасывало солнечные зайчики, но других признаков того, что соседка дома, не было.
– Всего-то и требуется от тебя – напечатать один стишок. Это вполне бы удовлетворило ее, – пожал плечами Тони.
– Ты в этом уверен? – ядовито спросил я. – Что, если это только начало? Может, у нее в сундуке под кроватью десятки эпических поэм, а?
Рэймонд Мэй подошел к окну, у которого стояла моя кровать, и, водрузив на нос темные очки, принялся с интересом рассматривать соседнюю виллу. Я заметил, что сегодня он был особенно модно одет, черные волосы гладко зачесаны назад, а выражение лица, видного мне в профиль, явно рассчитано на то, чтобы произвести впечатление.
– Я видел ее вчера вечером в местном мюзик-холле на премьере «Психоспектакля», – задумчиво протянул он. – Аврора сидела в ложе бельэтажа совсем одна. И смотрелась донельзя потрясающе, из-за нее даже представление дважды прерывали. – Он задумчиво покачал головой. – В ней есть какая-то неопределенность, неясность, загадка. Она похожа на «космическую Мадонну» Сальвадора Дали. Я вдруг понял, как потрясающе загадочны и непредсказуемы женщины. Будь я тобой – исполнил бы любую ее просьбу.
Я упрямо выпятил подбородок и затряс головой в знак решительного отказа.
– Хватит, уходите. Вам, писателям, лишь бы показать свое превосходство над нашим братом редактором. А когда что-то случается, кто первый в кусты? Так вот, это именно тот случай, когда я сам должен решать. Мой опыт и выдержка подскажут, что делать. Эта невротичка решила пустить в ход чары. Она думает, дохлые скаты, фурункулы и ночные кошмары заставят меня забыть, что такое профессиональная честность!
Сокрушенно качая головой, мои друзья ушли, оставив меня в покое.
Спустя два часа исчез фурункул на скуле. Я еще продолжал удивляться этому, когда пикап издательства «График-пресс» в Алых Песках привез мне первые пятьсот экземпляров нового номера «Девятого Вала».
Я втащил картонки в холл, снял упаковочную бумагу и не без злорадства вспомнил требование Авроры Дэй напечатать ее стихи в предстоящем номере. Она не знала, что я отправил корректуру в типографию за два дня до срока, так что при всем желании не смог бы включить ее стихи в этот номер.
Перелистывая страницы, я искал колонку редактора со своей обзорной статьей о плачевном состоянии современной поэзии.
Однако вместо редакционной статьи на пять абзацев, набранной десятым кеглем, я обалдело глядел на одну-единственную строку, напечатанную курсивом и заглавными буквами:
ЗАЯВКА НА ТАЛАНТ!
Я торопливо посмотрел на обложку, чтобы убедиться, мой ли это журнал, а затем снова стал лихорадочно листать страницы.
Первое стихотворение я узнал сразу. Я отверг его всего два дня назад. Три других тоже были мной отклонены. Но потом шли стихи, которых я еще не видел, и под каждым стояло имя Авроры Дэй. Они вытеснили из сборника стихи, чьи верстки я утвердил и отправил в типографию.
По сути, это было грубейшее нарушение авторского права, самовольный захват журнала! В нем не осталось ни одного отобранного мной стихотворения. Я бросился в холл и просмотрел еще с десяток экземпляров. Все они были одинаковы.
Спустя десять минут я уже тащил картонки с экземплярами журнала во двор к печи для сжигания мусора. Набив до отказа приемник, я облил журналы керосином и бросил зажженную спичку. В это же время в нескольких милях от моей виллы в издательстве «График-пресс» то же самое проделывали с остальными экземплярами пятитысячного тиража журнала. Как могла произойти такая ошибка, никто в издательстве не смог мне объяснить. Наконец они отыскали рукопись Авроры Дэй. Она была, представьте себе, с моими редакционными пометками! Моя же рабочая рукопись бесследно исчезла, и вскоре в издательстве уже сомневались, получали ли они ее.
Когда толстые языки пламени взметнулись в раскаленный полуденным солнцем воздух, сквозь завесу коричневого дыма я все же успел заметить необычное оживление на соседней вилле. Открывались окна под вновь спущенными маркизами, на террасе то и дело появлялась фигура куда-то спешащего горбуна-шофера. Аврора Дэй, в белых развевающихся одеждах похожая на большой шар из серебристых нитей, стояла на плоской крыше своей виллы и смотрела в мою сторону.
* * *
То ли от чрезмерной дозы мартини, принятой утром натощак, то ли от боли в щеке, нагнанной выскочившим фурункулом, то ли от паров керосина, помогшего мне расправиться с бракованным тиражом, на пути к дому я вдруг почувствовал дурноту и слабость в ногах. Не дойдя до верхней ступеньки крыльца, я вынужден был сесть. Я закрыл глаза. Голова шла кругом.
Через несколько минут мне стало легче, в уме прояснилось. Пытаясь подняться, я увидел у себя под ногами на синем мраморе ступеней четко высеченные слова:
В ЛИЦЕ НЕТ РУМЯНЦА, КРОВИНКИ ЖИВОЙ —
ЧЕГО ЖЕ ТЫ БЛЕДЕН, ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ МОЙ?
Все еще испытывая слабость и не в силах выразить свое негодование иным, более энергичным способом, я ограничился тем, что лишь констатировал этот акт бессмысленного вандализма. Наконец я поднялся со ступенек, достал из кармана халата ключ от входной двери и, вставляя его в замочную скважину, увидел выгравированную на медной пластинке замка строку:
ЛЕГОК И НЕСЛЫШИМ ПОВОРОТ КЛЮЧА…
На черной кожаной обивке двери тоже что-то было начертано, но тонкие неразборчивые строчки затейливо вились и пересекались, как филигрань на резном блюде в стиле барокко. Я запер за собой дверь и прошел в гостиную. Стены ее показались мне темнее обычного. Присмотревшись, я увидел, что они от потолка до пола
