тратить силы на лишние движения.
— Я сниму табличку, — сказала я.
Остап хмыкнул.
— И правильно. Нечего ей висеть.
— Нет. Я не хочу прятать её. Я хочу сохранить.
Оба мужчины посмотрели на меня. Кучер у саней замер с рукой на ремне.
— Госпожа Воронова, — произнёс Ратмир, — если оставите табличку себе, завтра вам скажут, что вы сами её написали ради жалости.
— А если оставлю на воротах, завтра все прочитают и поймут, что меня можно пугать.
— Город и так это поймёт.
— Тогда пусть поймёт ещё одно: я не убежала.
Я подошла к створке и подняла руку к верхнему гвоздю. Дотянуться оказалось трудно, особенно в этой траурной накидке, тяжёлой от снега и чужих запахов. Остап молча подошёл, поддел гвоздь концом посоха и вытащил его одним рывком. Второй снял Ратмир. Табличка оказалась у меня в руках.
Дерево было холодным, но свежим. С обратной стороны — чистым. Ни знака, ни подписи, ни метки мастера. Я провела пальцами по гладкой поверхности и вдруг почувствовала, как усталость, которая ещё минуту назад тянула меня вниз, уступает место ясной злости. Не той, от которой кричат и бросаются словами, а той, что заставляет утром подняться раньше всех и начать считать доски, людей, монеты, угрозы.
— Завтра она будет лежать на первом прилавке, — сказала я.
— Для чего? — спросил Остап.
— Чтобы каждый, кто придёт посмотреть на мой позор, видел, с чего начался этот торг.
Ратмир чуть прищурился.
— Вы собираетесь открыть ярмарку завтра?
— Хотя бы один ряд.
— У вас нет мастеров.
— Значит, нужно найти хотя бы одного.
Остап посмотрел на меня исподлобья.
— Я же сказал: Ульяна Медовая на порог вас не пустит.
— Значит, утром вы отведёте меня к её окну.
— Вы упрямая.
— Сегодня это единственное имущество, которое у меня точно не отнимет Совет.
Он фыркнул, но уже без прежней злости. Ратмир забрал у меня табличку, завернул её в плотный лист из своей папки и поставил на краю маленькую служебную отметку. Не печать, но знак свидетеля.
— До утра храните при себе, — сказал он. — И никому не показывайте в доме, где ночуете.
— Я пока не знаю, где ночую.
Эта правда прозвучала проще, чем должна была. Остап отвернулся к воротам, будто неожиданно заинтересовался замком. Кучер смутился. Ратмир на мгновение задержал взгляд на моём лице.
— Вдови покои при управе вам должны были предоставить до решения о доме, — сказал он.
— Мне об этом никто не сообщил.
— Конечно.
В этом коротком слове было столько сухого понимания, что я почти улыбнулась. Почти, потому что сил на улыбку уже не осталось.
До управы мы ехали молча. Табличка лежала у меня на коленях под краем накидки, как незаконный товар. За окном тянулись тёмные улицы Северина, и в каждом освещённом окне мне мерещились чужие лица, которые уже обсуждали вдову Воронову. Одни жалели. Другие злорадствовали. Третьи ждали, когда можно будет прийти и посмотреть, как я теряю последнее.
Комнату при управе мне действительно дали, но так неохотно, словно я попросила половину княжеской казны. Маленькая, узкая, под самой крышей, с ледяным кувшином у умывальника и кроватью, на которой матрас напоминал плохо набитый мешок. Слуга принёс мой дорожный сундук. Он стоял у стены, потёртый, с гербом Вороновых, и я долго смотрела на него, прежде чем решилась открыть.
Внутри лежала жизнь прежней Соломеи, сложенная чужими руками: два траурных платья, тонкая шерстяная шаль, гребень с потускневшими камнями, пара серёжек, серебряная булавка в виде птицы, несколько писем, перевязанных тёмной лентой, и маленький кошелёк. В кошельке оказалось четыре серебряных гривны, семь медных кун и перламутровая пуговица, которую кто-то, наверное, принял за монету в темноте.
Я выложила всё на стол.
Четыре гривны и семь кун против ста восьмидесяти семи гривен долга. Против пустых рядов, сломанных навесов и девяти мастеров, которые мне не верили.
Серьги легли рядом с монетами. Потом булавка. Потом гребень.
Я не знала, были ли эти вещи дороги Соломее. Тело откликнулось лёгкой тоской только на булавку с птицей. Пальцы не хотели отпускать её, и в памяти всплыл обрывок: Всеволод застёгивает эту булавку у ворот, не глядя в глаза, и говорит, что на людях жена Воронова должна выглядеть достойно. Это не было нежностью. Но и пустым украшением не было.
Я оставила булавку. Серьги и гребень завернула в платок.
Если мне нужно было открыть первый ряд, мне требовались не воспоминания, а метла, уголь, свечи, доски, верёвка, горячая вода для рабочих рук, хотя бы один человек рядом и мастер, готовый поставить своё имя на ярмарке.
Ночью я спала плохо. Сон приходил кусками: зал Совета, огненная надпись, Злата у зеркала, связка ключей у Всеволода, чёрная табличка на воротах. Под утро мне приснилось, что я стою в центре каменного круга, а вокруг вместо лавок — пустые места с вырванными именами. Когда я проснулась, сердце стучало так, словно кто-то снова прибивал гвозди в ворота.
Рассвет был серым, зимним, без солнца. Я умылась ледяной водой, заплела волосы так, как подсказали пальцы Соломеи, и надела самое простое из траурных платьев. Оно всё равно было слишком городским для работы на ярмарке, но выбора у меня не было. Поверх — шаль и накидка. В карман — кошелёк, завёрнутые украшения, мои выписки с именами мастеров и табличку, которую я не собиралась оставлять в комнате.
Остап ждал у заднего крыльца управы. Я не спрашивала, откуда он узнал, когда приходить. Он не объяснял. Просто стоял, нахохлившись, с посохом и видом человека, который уже пожалел о своём обещании, но отступать считал ниже достоинства.
— Живая, — сказал он вместо приветствия.
— Разочарованы?
— Посмотрим к вечеру.
Нижний квартал встретил нас запахом дыма, горячего теста, мокрой шерсти и утренней суеты. Здесь Северин был другим: тесным, шумным, обшарпанным, но живым. Женщины выносили к лавкам корзины, мальчишки тащили поленья, из открытых дверей вырывался пар, где-то ругались из-за цены на муку. На меня смотрели сразу и открыто. Не как в центре, где взгляды прятали за мехами и вежливыми словами. Здесь не утруждали себя приличиями.
— Вон она, — шепнула одна женщина другой, не понижая голоса. — Воронова.
— Та самая?
— А кто ещё в трауре по чужим долгам ходит?
Остап шёл рядом и делал вид, что не слышит. Я тоже
