на лавке.
— Я ещё живой, между прочим.
— Вот и хорошо, — сказала Ульяна, не глядя на него. — Живые иногда полезны свидетелями.
К полудню у меня было три корзины: свечи, медовые пряники, несколько маленьких восковых фигурок в виде рукавиц, птиц и ключей. Ульяна сама завернула товар, сама написала цены на кусочках бересты и сама же сунула мне в руки старую ткань цвета тёплого льна.
— Прилавок накроете этим. Только не вздумайте класть прямо на грязь. Сначала вымоете доски.
— Вымыть нечем.
— У ярмарки есть колодец.
— Ведро разбито.
— У меня есть ведро, — сказал Остап, и по его лицу было видно, что он не собирался произносить эту фразу, но произнёс.
Ульяна посмотрела на него с сухим удовлетворением.
— Вот видите, госпожа Воронова, первый помощник уже нашёлся. Только не хвалите раньше времени, а то передумает.
К ярмарке мы вернулись ближе к полудню. По дороге я успела купить у мальчишки две метлы, у старьёвщика — моток крепкой верёвки, а у угольщика — мешочек угля для надписей. Половина монет исчезла. Серьги остались у Ульяны. Гребень я всё-таки не продала, но не из сентиментальности: старьёвщик предложил за него такую цену, что даже я, плохо знавшая местные деньги, поняла оскорбление.
Ворота ярмарки днём выглядели менее зловеще, но не менее жалко. Табличка с угрозой лежала у меня в корзине. Ратмира у ворот не было. Я поймала себя на том, что ищу его взглядом, и тут же разозлилась на себя за эту привычку, которой ещё не должно было появиться. Он не обещал быть рядом. Он не был моим союзником. Он был приставом, свидетелем и человеком, который умел говорить неприятную правду.
— Первый ряд, — сказал Остап, открывая ворота своим ключом. — Если уж позориться, то ближе к выходу. Быстрее сбежать.
— Или быстрее зайдут люди.
— Оптимистка.
— Нет. Просто вход далеко от весовой, а я пока не хочу, чтобы каждый любопытный видел книги.
Он одобрительно хмыкнул.
Мы выбрали лавку с целым прилавком и более-менее крепким навесом. На двери ещё темнела вчерашняя надпись “Вдове здесь не место”. Я посмотрела на неё, потом взяла метлу, намочила тряпку в воде, которую Остап с трудом поднял из колодца, и начала оттирать буквы. Краска въелась глубоко, полностью не ушла, но расползлась серыми пятнами. Поверх я углём вывела новые слова:
“Честный ряд”.
Остап прочитал и покачал головой.
— Большие слова для одной лавки.
— Значит, придётся поставить рядом вторую.
Вторую лавку мы отдали под пустые именные дощечки, которые я собрала вчера. Я разложила их на ткани и рядом положила лист с выписанными именами: Мирон Ткач, Аглая Свечница, Савелий Резной двор, Ефим Кузнечный, Трифон Колесник, Рада Суконница. Дощечку Ульяны поставила первой, прямо у края прилавка. Рядом — табличку с угрозой.
Остап заметил.
— Всё-таки положили.
— Пусть смотрят.
— И что скажете, когда спросят?
— Правду. Что кто-то боится первого звона сильнее, чем я долгов.
К двум часам на площади было уже не пусто.
Сначала пришли мальчишки. Встали у ворот, вытянули шеи, захихикали и убежали. Потом появились две женщины с корзинами. Они не вошли сразу, долго стояли снаружи, переговаривались, показывали на вывеску и на меня. Затем подошёл старик в длинной шубе, посмотрел на “Честный ряд” и громко сказал, что Вороновы теперь и позор умеют продавать на прилавке. Остап сделал шаг к нему, но я остановила.
— Пусть говорит. За слова вход пока бесплатный.
Старик услышал, фыркнул и всё-таки вошёл.
За ним потянулись другие. Не много. Десять, потом пятнадцать, потом около двух десятков человек. Они приходили не покупать. Это было видно по рукам: пустым, спрятанным в рукавах, не готовым тянуться к кошелькам. Они хотели посмотреть, как списанная вдова будет стоять среди пустых лавок с тремя корзинами чужого товара и делать вид, что открыла торг.
Я стояла.
Спина быстро устала, ноги в тонких сапогах замёрзли, пальцы липли к берестяным ценникам. Ульяна не пришла. Я говорила себе, что она не обещала. Она дала товар, имя, условие. Этого было уже много. Но каждый раз, когда у ворот появлялась новая фигура, я невольно смотрела: не она ли.
— Госпожа Воронова, — протянул кто-то сзади, — а скидку за дурную славу даёте?
Смех прошёл по толпе. Я обернулась. У соседней лавки стояли трое мужчин в хороших полушубках, слишком чистых для нижнего квартала и слишком громких для случайных прохожих. Один держал в руках трость с серебряным набалдашником. На рукояти я заметила знакомую ветвь Ружинских.
Вот и люди Златы.
— Скидку даёт тот, кто сначала завысил цену, — ответила я. — Здесь цены называет мастер.
— А где мастер? — спросил второй. — Неужто сбежал, увидев новую хозяйку?
Несколько человек засмеялись. Женщина у ворот прикрыла рот рукавицей. Остап сжал посох.
Я взяла с прилавка маленькую свечу в форме ключа и подняла так, чтобы её видели.
— Это работа Ульяны Медовой. Цена — две куны за свечу, пять кун за три. Воск чистый, фитиль ровный, горит без копоти. Деньги пойдут мастеру. Не мне.
— Ульяна Медовая не торгует на этой ярмарке, — сказал мужчина с тростью. — Её вывели за нарушение порядка.
Я положила свечу обратно.
— По записям старой ярмарочной книги, её право было подтверждено кругом. Позже запись зачеркнули другим почерком. Я считаю это нечестным.
Толпа зашевелилась. Вот теперь они слушали.
— Считаете? — Мужчина улыбнулся. — Вы вчера стали хозяйкой и уже судите старые решения?
— Нет. Я сегодня открыла честный ряд. Здесь каждый видит, чьё имя стоит на товаре, кто назначил цену и куда идут деньги. Если у вас есть доказательство, что Ульяна Медовая потеряла место честно, положите его на прилавок. Я прочту при всех.
Он не ожидал этого. Я увидела, как его улыбка задержалась на лице, но глаза стали злыми.
— Вдова Воронова учит город честности. Дожили.
— Город сам решит, смешно это или полезно.
Я повернулась к людям.
— Кто хочет посмотреть товар, подходите. Кто пришёл только за насмешкой, стойте у ворот. Места на площади достаточно.
Первой подошла девочка лет двенадцати. Судя по залатанному платку и покрасневшим рукам, не из богатых. Она взяла восковую птичку, посмотрела на цену и вздохнула.
— У меня одна куна.
Её мать дёрнула её за плечо.
— Положи. Не трогай господское.
— Это не господское, — сказала я.
