вечеру хотят получить отметку, были ли признаки восстановления.
— Были?
Он взял торговый лист, прочитал записи. Не торопясь. Люди вокруг притихли. Мне вдруг стало важно, что он скажет не мне, а им. Потому что если пристав признает первый ряд, город не сможет делать вид, что я просто играла в хозяйку среди пустых лавок.
— Одна лавка открыта, — произнёс Ратмир. — Три мастера заявлены по именам. Две продажи совершены, одна цена изменена самим мастером и записана. Угроза в адрес хозяйки ярмарки выставлена открыто как свидетельство давления. Признаки восстановления есть.
Шум поднялся сразу. Люди Златы начали переговариваться. Кто-то у ворот сказал, что это ещё не торг. Кто-то возразил, что монеты на прилавке настоящие. Девочка с первой свечой стояла рядом с матерью и смотрела на меня с таким серьёзным лицом, словно стала участницей большого городского дела.
Я могла бы выдохнуть. Но не успела.
Со стороны дороги вошли ещё четверо мужчин. Не те, что насмехались. Эти держались иначе: плотной группой, с одинаковыми ременными повязками на рукавах. У каждого на повязке был знак городской управы. Старший подошёл к Ратмиру, коротко поклонился, потом повернулся ко мне.
— Госпожа Воронова, поступила жалоба. Вы открыли торговлю без уплаты дневного сбора за пользование городским проездом.
— Какого сбора? — спросила я.
Остап выругался сквозь зубы.
— Нового.
— Утверждённого Советом, — добавил мужчина.
Ратмир взял протянутую бумагу и прочёл. По его лицу я поняла: бумага была настоящей. Возможно, свежей. Возможно, приготовленной заранее.
— Сколько? — спросила я.
— Двенадцать серебряных гривен до закрытия дня. В случае неуплаты торговля прекращается, товар изымается до решения управы.
Ульяна медленно сняла руки с прилавка. Аглая прижала к себе пустую сумку. Федот Коробейник побледнел. Толпа оживилась: вот оно, настоящее зрелище. Вдова открыла лавку — и тут же получила счёт, который не могла оплатить.
У меня в кошельке оставалось меньше двух гривен и несколько кун.
Ратмир поднял глаза от бумаги.
— Сбор введён для проездных торговцев. Ярмарочные места не подпадают под него, если торг идёт внутри утверждённых рядов.
— Но ряды закрыты, — возразил старший.
— Сегодня открыт первый ряд.
— Не подтверждённый Советом.
Я поняла, к чему всё идёт. Если спорить по их правилам, они задавят печатями. Если платить — нечем. Если закрыться — завтра никто не придёт. Ульяна потеряет лицо, Аглая пожалеет, Федот убежит, а табличка с угрозой окажется правдой.
Я посмотрела на торговый лист. Потом на старый прилавок. На слова “Честный ряд”, выведенные углём поверх смытого оскорбления.
— Двенадцать гривен — это цена за весь день? — спросила я.
Старший моргнул. Он ожидал отказа, спора, жалобы, но не делового вопроса.
— Да.
— А день ещё не закончился.
— Не закончился.
— Тогда сбор можно оплатить из выручки дня до закрытия.
— Если выручки хватит, — с усмешкой сказал один из людей Златы.
Вот тогда я взяла табличку с угрозой, поставила её вертикально у края прилавка и повернулась к толпе.
— Все слышали. Если до закрытия честный ряд соберёт двенадцать гривен, торг продолжится завтра. Если не соберёт, товар заберут, а Совет скажет, что ярмарка не ожила. Каждый, кто сегодня покупает здесь свечу, короб, пряник или просто платит за место будущего ряда, платит не мне. Он платит за право города видеть честную цену, а не только печать на чужом долге.
Мужчина с тростью рассмеялся.
— Просите милостыню?
Я повернулась к нему.
— Нет. Объявляю открытый сбор. Каждая монета будет записана: кто дал, за что, кому пойдёт. Если боитесь честной записи, можете отойти от прилавка.
Он покраснел. Толпа загудела.
Первую гривну положила Ульяна.
— За место медового ряда на завтрашний день, — сказала она. — Запишите.
Вторую, точнее горсть медных кун, высыпал Федот.
— За место коробейников. Только если отец разрешит.
Аглая достала из рукава завязанный узелок и положила рядом три серебряных монеты.
— За свечной угол. Не потому, что верю Вороновой. Потому что это мой угол.
Дальше началось то, чего я не ожидала.
Не чудо. Чудес не было. Многие всё ещё стояли с пустыми руками. Кто-то уходил, качая головой. Люди Златы шептали, что нас всех потом накажут. Но один за другим к прилавку подходили те, кто помнил ярмарку. Сапожник без товара положил две куны “за право посмотреть завтра”. Женщина с корзиной купила пряники и сказала, что детям всё равно, чья вдова их продаёт, если вкусно. Старик, который утром смеялся, буркнул, что свеча в доме пригодится, и выбрал самую большую.
Я записывала всё. Рука уставала, уголь пачкал пальцы, ветер норовил унести листы, Ульяна придерживала ткань, Остап считал вслух, Ратмир стоял рядом и следил, чтобы люди управы не трогали товар до закрытия. Серебряный звон повторялся ещё дважды — слабый, осторожный, как проверка. После каждой записи, где мастер сам называл цену и человек платил открыто, знак над воротами отзывался тонким светом.
К закрытию дня мы собрали не двенадцать гривен.
Одиннадцать гривен, восемь кун и старую серебряную застёжку, которую принесла молчаливая женщина в синем платке.
— Это не монета, — сказал старший из управы.
Женщина вскинула подбородок.
— Это серебро. Мой муж покупал его на этой ярмарке двадцать лет назад. Пусть ярмарка сама решит, берёт или нет.
Все посмотрели на меня.
Я взяла застёжку. Она была потёртая, в форме маленьких весов. Не украшение для богатой гостиной. Вещь, которую носили долго и берегли. Я положила её на прилавок рядом с монетами.
— Запишите как залог за место памяти, — сказала Ульяна.
— За какое ещё место? — возмутился управский.
Остап вдруг выпрямился.
— Было такое. Место памяти. Для тех, кто держал ряд раньше и умер без наследников. Старое правило.
Ратмир посмотрел на него внимательно.
— Подтвердите письменно?
— Подтвержу.
Мужчина из управы понял, что спорить становится неудобно. Он пересчитал монеты, взвесил застёжку на ладони, поморщился и всё-таки сказал:
— Сбор принят до проверки. Завтра потребуется новое подтверждение права ряда.
— Завтра и получите, — ответила я, хотя не имела понятия, где взять это подтверждение.
Когда управские ушли, площадь будто выдохнула. Люди расходились медленнее, чем пришли. Некоторые останавливались у ворот, оглядывались на знак, на наш прилавок, на именные дощечки. Ульяна собирала остатки товара. Аглая молча забрала свои пустые завязки. Федот помогал Остапу перетаскивать коробки в лавку, которая утром казалась мёртвой, а теперь пахла воском, пряниками, мокрой древесиной и
