окна. На ярмарку не ходит. Говорит, пока имя не вернут, ноги её здесь не будет.
Я запомнила. Ульяна Медовая. Если кто-то и мог знать старые правила, то женщина, чьё право подтверждал первичный круг.
— Мне нужно с ней поговорить.
— Она вас на порог не пустит.
— Тогда я постою под окном.
Остап посмотрел на меня с таким выражением, словно впервые допустил, что я не шучу.
Ратмир тем временем взял третью книгу и перелистал последние страницы. Его палец остановился на нижнем углу листа.
— Здесь стоит дата.
— Какая?
— За три дня до смерти Всеволода Воронова.
Я наклонилась. Внизу страницы, рядом с размазанной печатью, действительно стояла дата. Почерк был не тот, что у Савватия. Более уверенный, с острыми росчерками.
— И знак Златы рядом, — сказала я.
Остап шумно выдохнул.
— Не Златы. Ружинских. Так будет безопаснее говорить, пока не хотите получить иск за клевету.
— Я пока не хочу получить только одно — новый отказ на столе Совета.
Ратмир закрыл книгу.
— Эти записи нужно опечатать.
— Чтобы Совет забрал их?
— Чтобы Совет не сказал, что вы их подменили.
Он снял с пояса маленький футляр с воском и служебной печатью. Я сразу напряглась, но он заметил и положил руку на книгу не как хозяин, а как свидетель.
— Печать будет моя. Книги останутся здесь, если вы настаиваете. Но до проверки лучше сделать копии.
— У меня нет писаря.
— У вас есть руки.
— И семь дней.
— Уже шесть с половиной.
От этой фразы мне захотелось одновременно рассмеяться и сесть прямо на пол. Вместо этого я взяла со стола кусок угля, нашла оборот старой ведомости и начала выписывать имена, суммы и пометки, которые бросались в глаза. Рука быстро устала. Корсет мешал дышать, в пальцах поселился холод, буквы выходили неровными. Но с каждым именем становилось легче. Не потому что долг уменьшался, а потому что хаос обретал очертания.
Мирон Ткач. Аглая Свечница. Савелий Резной двор. Ульяна Медовая. Ефим Кузнечный. Трифон Колесник. Рада Суконница.
Это были не “бывшие мастера”, как сказал Ратмир в Совете. Это были люди, которых вычёркивали один за другим, меняя живые имена на номера и пустые строки.
За окном стемнело. Остап принёс из сторожевой старый железный подсвечник, но свеча в нём едва горела, потрескивая от сквозняка. В весовой избе стало тесно от холода, бумаг и чужих тайн. Ратмир стоял у двери, прислушиваясь к площади. Я сначала думала, что он торопит нас, но потом поняла: он охраняет.
Остап тоже это понял.
— Ждёте гостей, пристав?
— После вспыхнувшего знака? Конечно.
— От Златы?
— От всех, кто хотел, чтобы ярмарка молчала.
Я подняла голову от записей.
— А знак мог вспыхнуть из-за ошибки?
Остап посмотрел на меня так, словно я спросила, может ли снег падать вверх.
— Ярмарочный знак не ошибается. Люди ошибаются. Писари ошибаются. Совет ошибается, когда ему выгодно. Знак — нет.
— Тогда почему вы не обрадовались?
Он сел на край стола, устало опираясь на посох.
— Потому что знак признал вас, а люди ещё нет. Площадь может назвать хозяйкой хоть нищую девку с дороги, но если мастера не вернутся, если первый звон не прозвучит, если три ряда не откроются, Совет сделает вид, что ничего не было. Скажут: старое дерево вспыхнуло от порчи, вдова напугалась и придумала себе власть. И город поверит тому, у кого больше печатей.
Я отложила уголь.
— Сколько нужно мастеров для трёх рядов?
— По старому правилу — не меньше девяти. Три ряда по три мастера, каждый с именем, товаром и правом места. Но это минимум. Для настоящего торга нужно больше.
— Девять за шесть дней.
— Девять тех, кто вам не верит, — уточнил Остап. — Девять тех, кого вы или ваш дом уже однажды подвели. Девять тех, кому Злата заплатит, чтобы они сидели дома.
Я посмотрела на список. Ульяна Медовая была первой, чьё имя хотелось обвести. Если вернуть её, за ней могли прийти другие. Или, наоборот, она захлопнет дверь и окончательно похоронит мой шанс.
— Начну с Ульяны.
— Начнёте завтра, — сказал Ратмир.
— Сегодня.
— Сегодня вы едва стоите.
Меня раздражало, что он прав. Ярость и страх поддерживали меня с Совета до этого момента, но теперь силы уходили. В висках стучало, пальцы ныли, а буквы на странице начали расплываться. Тело Соломеи оказалось слабее, чем мне хотелось. Оно пережило похороны, унижение, чужую ненависть, и теперь я заставляла его держаться на одном упрямстве.
— Если я лягу спать, долги не уменьшатся.
— Если вы упадёте в снег на нижней улице, Злата Ружинская получит повод объявить вас неспособной.
Остап фыркнул.
— А в этом он прав, госпожа. Город любит жалеть вдов, пока они лежат. Стоит вдове встать — сразу начинают искать, за что снова уложить.
Я закрыла книгу и провела ладонью по обложке. Кожа была холодной, потрескавшейся, но крепкой. Как сама ярмарка: избитая, исписанная чужими решениями, однако не рассыпавшаяся.
— Где я могу хранить акт передачи и копии?
Остап кивнул на шкаф.
— В тайнике. Но если хотите, чтобы никто не нашёл, лучше не доверять старому месту дважды.
Я задумалась. У меня не было дома — дом на Верхней улице “рассмотрят отдельно”. Не было слуг, которым я могла доверять. Не было даже комнаты, о которой я точно помнила. Зато была ярмарка, и она уже назвала меня хозяйкой.
— Есть здесь место, куда пускали только старосту или хозяйку?
Остап помедлил.
— Была хозяйская кладовая под весовой. Туда вели ступени из задней комнаты. Но вход заложили после закрытия.
— Заложили или спрятали?
— Посмотрим.
Мы перешли в заднюю часть избы. Там пахло плесенью и старым льном. За пустыми ящиками обнаружилась низкая дверь без ручки. Остап постучал по стене, прислушался, затем достал из связки плоский ключ. Замок ответил не сразу, дверь сдвинулась на ладонь и упёрлась в наледь.
Ратмир взялся за край и помог открыть. Я успела заметить, что сделал он это без приказа, но и без той показной заботы, которая унижает сильнее равнодушия. Просто увидел тяжёлую дверь и приложил силу там, где она требовалась.
За дверью вниз уходили пять каменных ступеней. Фонарь осветил маленькое помещение с полками, пустым сундуком, старой жаровней и круглым знаком на стене. Здесь было суше, чем наверху. На
