памяти Соломеи смутным беспокойством. Широкие плечи. Седая борода. Мужчина у ворот, который однажды не пустил её на площадь. Чужой голос: “Поздно пришли, госпожа. Когда людей гнали, вас тут не было”.
Я вышла из лавки, сильнее кутаясь в накидку. Ветер гнал по ряду сухой снег, и тот шуршал по доскам, как просыпанная крупа. Вторая, третья, четвёртая лавки выглядели не лучше. Где-то были выбиты ставни, где-то сняты замки, где-то на прилавках остались следы ножей. Возле пятой лавки я нашла связку маленьких деревянных дощечек с вырезанными именами. Большинство лежали лицом вниз, а две были сломаны пополам.
Я подняла одну. “Мирон Ткач”. Другую: “Аглая Свечница”. Третью: “Савелий Резной двор”.
— Это места мастеров?
— Да. Такие дощечки вешали над лавками в первый день торга.
— Почему они валяются на земле?
Ратмир посмотрел дальше по ряду, где у одной из лавок висела новая табличка без имени. Просто номер и печать городской управы.
— Когда мастера уходили, их имена снимали.
— Или когда их выгоняли.
Он не возразил.
За первым рядом начиналась узкая проходная улица между лавками. Слева тянулись навесы с проваленными крышами, справа — закрытые складские двери. На одной створке кто-то прибил лист плотной бумаги. Ветер уже оборвал углы, но слова ещё читались:
“Долг Вороновых — позор ярмарки”.
Ниже другой рукой было добавлено:
“Пусть вдова платит”.
Я долго смотрела на эти строки. Внутри поднималось тошнотворное чувство, похожее на стыд, хотя я не совершала того, за что меня здесь осуждали. Но тело помнило годы чужих взглядов. Соломея проходила по этим улицам и слышала шёпот. Соломея опускала голову, потому что каждое слово попадало в уже готовую рану. Возможно, она и правда не понимала дел мужа. Возможно, её держали в стороне. Возможно, она сама пряталась, потому что боялась услышать правду. Но теперь её имя было моим, и платить по этим долгам тоже предстояло мне.
— Сколько именно я должна? — спросила я.
Ратмир вынул из внутреннего кармана сложенный лист.
— По городским бумагам — сто восемьдесят семь серебряных гривен и четыре куны.
Я не знала местных цен, но по тому, как он произнёс сумму, поняла: это много.
— А по настоящим?
— Это и предстоит выяснить.
— Значит, вы тоже допускаете, что сумма неверная.
— Я допускаю, что любая сумма, которую слишком настойчиво дают вдове в первый день, заслуживает проверки.
В его словах была та сухая осторожность, которая уже начинала казаться мне странной формой поддержки. Он не утешал, не обещал, не говорил, что всё получится. Зато не врал. После зала Совета это выглядело почти щедростью.
Мы дошли до колодца. В описи он назывался старым, но на деле это оказался широкий каменный сруб под деревянной крышей. Цепь примерзла к вороту, ведро лежало рядом, расколотое по дну. Поверх льда на внутренней стенке кто-то процарапал ещё одну фразу:
“До первого звона не доживёт”.
— Что за первый звон? — спросила я.
Ратмир встал рядом, не касаясь колодца.
— Открытие зимнего торга. Раньше первый колокол звучал над ярмаркой, когда хозяйка или староста принимали первые три ряда мастеров. После этого начинался сезон.
— А сейчас?
— Сейчас колокол молчит.
Я посмотрела на каменный круг, который отсюда виднелся между лавками. После вспышки он снова стал обычным — тёмным пятном под снегом. Но обычным это место уже не казалось. Оно услышало мою подпись. Или имя. Или сам факт, что я не отказалась.
— Если колокол зазвонит, Совет не сможет сказать, что ярмарка мертва?
Ратмир повернул ко мне голову. На его лице появилось то выражение, с которым люди смотрят на опасную мысль, ещё не ставшую поступком.
— Осторожнее с такими выводами, госпожа Воронова.
— Значит, я права.
— Значит, вы нашли слово, из-за которого люди Златы начнут действовать быстрее.
Я невольно посмотрела на ворота. За ними уже сгущался зимний сумрак. Кучер по-прежнему сидел на козлах, но теперь рядом с ним стоял мужчина в старом тулупе. Я не видела, откуда он появился. Широкий, коренастый, с опущенной меховой шапкой и седой бородой, выбившейся поверх воротника. В руках он держал посох, больше похожий на обтёсанную оглоблю.
Ратмир тоже заметил его.
— Остап Лютый, — сказал он.
Бывший староста не стал заходить на площадь сразу. Он стоял у створки, разглядывал меня так, словно решал, стоит ли тратить слова. Потом всё же прошёл внутрь, тяжело ступая по снегу. На каменный круг он наступать не стал, обошёл стороной. Эту мелочь я отметила. Старые правила здесь не умерли, если даже злой староста выбирал, куда ставить сапог.
— Госпожа Воронова, — произнёс он без поклона. — Значит, правда. Взяли.
— Взяла.
— Зря.
Голос у него был низкий, хриплый от мороза или старой привычки говорить на ветру. Он не улыбался и не издевался. Просто ставил передо мной слово, как ставят тяжёлый мешок на прилавок.
— Почему?
Остап хмыкнул и обвёл рукой площадь.
— А вы глазами не видите?
— Вижу пустые ряды, поломанные навесы, исписанные двери и долги, которые мне принесли вместе с ключами. Но это следствие. Я спрашиваю о причине.
Он прищурился. Видимо, прежняя Соломея не задавала ему таких вопросов. Или задавала не так.
— Причина в том, что ярмарка не любит тех, кто приходит последним, — сказал Остап. — Когда мастеров гнали, вас здесь не было. Когда сбор подняли втрое, вас здесь не было. Когда лавки забирали у тех, кто держал их по двадцать лет, вас здесь не было. А теперь знак над воротами вспыхнул, и вы решили, что площадь вас примет?
Боль чужой памяти дрогнула снова. Я могла бы сказать, что ничего не помню. Что я вообще не та женщина, которой он предъявляет этот счёт. Но это прозвучало бы безумием и не помогло бы ни мне, ни ярмарке.
— Я решила, что отказ сделает всё ещё хуже, — сказала я. — Для меня точно. Возможно, и для ярмарки тоже.
Остап посмотрел на Ратмира.
— Пристав теперь вдовьи речи проверяет?
— Я проверяю законность передачи.
— Законность, — повторил староста с горечью. — Хорошее слово. Им тут много чего прикрывали.
— Вы были старостой, — сказала я. — Значит, знаете, где хранятся настоящие книги сборов.
Остап повернулся ко мне всем корпусом.
— Настоящие?
— В городских бумагах сумма одна. На дверях и стенах пишут другую ненависть. Я хочу увидеть записи ярмарки, а
