не только то, что Совет счёл удобным.
Он долго молчал. Ветер трепал края его тулупа, на бороде оседали снежинки. Потом он отвернулся к весовой избе.
— Книги, что были на виду, забрали после закрытия. Но старые книги лежали в весовой. Если крысы не съели и люди не вынесли.
— Покажите.
— Зачем мне помогать вам?
Вопрос был честным. Я ответила тем же:
— Затем, что если я провалюсь, ярмарку заберёт Совет. А потом, скорее всего, Злата Ружинская. Если вы пришли сюда только посмотреть, как я падаю, можете стоять у ворот. Если вам нужна правда, помогите найти её в бумагах.
Остап сжал посох. Я видела, как в нём боролись давняя злость и понимание, что другого шанса может не быть. Он не верил мне, но Злате, кажется, верил ещё меньше.
— У весовой замок другой, — буркнул он наконец. — Ваши красивые ключики не подойдут.
— А ваш?
Он показал связку на поясе.
— Мой подойдёт. Пока его не отобрали.
Весовая изба стояла на левой стороне площади. Дверь разбухла от сырости и мороза, поэтому Остапу пришлось навалиться плечом, чтобы открыть. Внутри было темно. Ратмир зажёг дорожный фонарь, и желтоватый свет выхватил из сумрака низкий потолок, пустые крюки, старые весы с потемневшими чашами, длинный стол и шкаф у стены. На полу лежала солома, давно ставшая серой. В углу кто-то оставил сломанную метлу, а рядом валялся кусок таблички с половиной имени: “…рина Пряд…”
— Здесь считали сборы? — спросила я.
— Здесь взвешивали товар, записывали места, принимали взносы за ряд, — ответил Остап. — Когда порядок был.
Он подошёл к шкафу, провёл ладонью по боковой стенке, нащупал скрытую защёлку и потянул. Доска отошла с сухим треском. За ней оказался узкий тайник, куда были втиснуты три книги в потрескавшейся коже.
Я почувствовала, как сердце ударило сильнее.
— Почему их не забрали?
Остап вытащил первую книгу, сдул пыль и положил на стол.
— Потому что те, кто забирал, не знали, где искать. Старые ярмарочные книги не держали рядом с городскими отчётами. Их прятали от лишних глаз.
— От Совета?
— От всех, кто считал чужой труд своей кормушкой.
Ратмир поставил фонарь ближе. Я раскрыла книгу и осторожно провела пальцем по странице. Почерк был ровный, крупный. Год, имя мастера, ряд, место, взнос, отметка о долге или льготе. Первые страницы выглядели спокойно. Люди платили немного, многие имели постоянные места. Иногда вместо денег ставили пометки: “работа на общие навесы”, “ремонт колодца”, “свечи для первого звона”. Это была не просто бухгалтерия. Это была жизнь места, где каждый знал, что вложил и что получил.
Вторая книга оказалась другой. Почерк менялся чаще. Суммы росли. Рядом с именами появлялись пометки: “задержал плату”, “место передано”, “право утрачено”, “не явился”. Я пролистывала страницы, и внутри крепло неприятное чувство. Слишком много людей вдруг “не являлись”. Слишком часто места переходили не к новым мастерам, а к пустым номерам.
— Вот, — сказала я и повернула книгу к Ратмиру. — Смотрите. Мирон Ткач платил три гривны за ряд. В следующем году с него требуют девять. Потом стоит отметка, что он не явился. Но через страницу его место записано за городским управлением. Почему не за другим ткачом?
Ратмир наклонился над книгой.
— Потому что место могли оставить в резерве.
— Двадцать семь мест подряд?
Он не стал отвечать сразу. Остап придвинулся ближе, и его лицо потемнело.
— Я говорил, — сказал он. — Говорил, что так нельзя. Мне ответили, что новый порядок утверждён Советом.
— Кто принёс новый порядок?
Остап отвёл глаза к окну, где за мутным стеклом темнела площадь.
— Управляющий от Воронова.
— От моего мужа?
— От его имени.
Я замерла. Вот она, ловушка. Все считали, что решения шли от дома Вороновых. А если сам Всеволод пытался их отменить перед смертью, значит, кто-то пользовался его именем или печатью.
— Как звали управляющего?
— Савватий Кривец.
Имя не было в запретном списке моих старых книг и, что важнее, не вспыхнуло в памяти Соломеи ничем живым. Значит, она могла его не знать близко. Или её намеренно держали в стороне.
— Где он сейчас?
Остап усмехнулся без веселья.
— Исчез после закрытия. Как только мастера начали требовать пересчёт, он заболел дорогой и уехал греть совесть в тёплые края.
Ратмир поднял на него взгляд. Остап спохватился, кашлянул и добавил:
— Простите, господин пристав. Вырвалось.
— Продолжайте, — сказал Ратмир. — Иногда вырывается полезное.
Я перевернула ещё несколько страниц. В конце второй книги появился новый знак. Изящная буква “Р” в обрамлении ветви. Я видела такой на перчатках Златы? Нет, не букву. Ветвь. Тонкая, с пятью листьями. На её муфте была серебряная застёжка такой формы.
— Это знак Ружинских? — спросила я.
Остап подался вперёд.
— Где?
Я показала страницу. Он склонился над книгой, потом выругался себе под нос так, что Ратмир чуть поднял бровь.
— Это не должно было быть здесь.
— Что означает знак?
— Часть платежей уходила через торговый дом Ружинских, — сказал Ратмир. — Официально — за поставку леса, ткани для навесов, охранные фонари и расчистку дороги.
— А неофициально?
— Это надо доказать.
— Но деньги уходили им?
— По этой записи — да.
Я раскрыла третью книгу. Последние страницы слиплись, но не от сырости. Между ними был тонкий слой воска, которым кто-то намеренно скрепил листы. Остап принёс нож, и я осторожно отделила край. Внутри оказались записи за последний сезон, но половина имён была вычеркнута густыми чернилами.
Я читала вслух:
— “Аглая Свечница — долг погашен работой на общий ряд”. Вычеркнуто. Ниже: “долг не погашен”. Другой почерк. “Мирон Ткач — место сохранено до первого звона”. Вычеркнуто. Ниже: “место утрачено”. “Ульяна Медовая…”
Остап резко поднял голову.
— Что там?
Я подвинула фонарь ближе. Запись была неровной, словно тот, кто писал, спешил или боялся.
— “Ульяна Медовая — хранительница медового ряда, право подтверждено старым кругом”. Это зачёркнуто. Ниже: “выведена из состава мастеров за нарушение порядка”.
Остап долго смотрел на страницу. Его губы сжались в тонкую линию.
— Ульяну выгнали первой, — сказал он. — После неё остальные поняли, что дело не в сборах. Её род держал медовый ряд с основания ярмарки.
— Где она сейчас?
— В нижнем квартале. Свечи льёт, пряники печёт, кому надо — тем продаёт из
