Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Смородин сзади шумно вздохнул. Я обернулся на него — он смотрел в пол, делая вид, что его тут нет.

— Матушка, — сказал я, уже начиная терять нить разговора, — мне ничего такого не нужно. Ни протекции, ни знакомств. Я просто хочу забыть прежнюю жизнь и все ее горести и начать заново. С чистого листа. Умные люди подсказали, что могут у вас такое.

В келье стало очень тихо. Игуменья смотрела на меня долго, очень долго, и в глазах её мелькнуло что-то — не то удивление, не то недоверие, не то тень улыбки.

— Забыть, — повторила она медленно. — Только и всего.

— Только и всего.

Она помолчала, потом сняла очки, положила их на стол и покачала головой, словно про себя:

— А я-то, грешным делом, думала… Ну да ладно. Бывает. Редко, но бывает.

И впервые за весь разговор улыбнулась — тепло, открыто, почти по-человечески.

— Благодарствуйте, господин… не знаю, как величать.

— Ангел. Просто Ангел.

— Просто Ангел, — повторила она, принимая это как должное. — Что ж, просто Ангел, садитесь, чайку попьём. А помочь с горестями справиться — поможем. Не сложно это.

Глава 5

Мы идем под землю

Мы вышли из кельи, миновали яблоневый сад, где пчёлы уже отгудели своё, и углубились в старый парк за храмом. Дорожка вилась меж вековых лип, в тени было прохладно, пахло прелой листвой и сыростью.

— Озеро у нас особое, — начала приставленная к нам пожилая монахиня, когда деревья расступились и впереди блеснула тёмная гладь. — Святым его прозвали не зря. Предание идёт от самого основания обители. Говорят, явился тут старец, испил воды и сказал: кто первый глоток сделает — забудет все печали свои. Кто второй — память обретёт такую, что всё с младенчества вспомнит, все грехи, все радости, все лица, что когда-либо видел.

Она остановилась у самого берега, где вода подступала к замшелым камням. Озеро было небольшим, но глубоким — вода казалась чёрной, лишь у поверхности отражалось вечернее небо.

— А третий глоток, — продолжала монахиня тише, — только тот делает, кому терять уже нечего. Выпьет — и уходит. И никто его больше никогда не видит. Куда уходит — неведомо. Может, в иной мир, может, в воду эту навсегда…

Она перекрестилась. Смородин хмыкнул, но промолчал. Я смотрел на воду — неподвижную, густую, как расплавленное стекло. В голову лезли мысли о хронологиях, о параллелях, о том, не портал ли это случайно. Но вслух ничего не сказал.

Монахиня помедлила, потом показала на старую дубовую дверь в склоне холма — я её сперва не заметил, так плотно облепил дверь плющ и вросла она в землю.

— Там, — кивнула она, — лестница вниз, к самому истоку. Озеро сверху — это так, вода для хозяйства. А святыня наша под землей. В древности, сказывают, была там пещерная церковь, ещё от первых иноков. Да ключи её подтопили — теперь вода стоит. Но в засуху, бывает, уходит. Тогда видно дно и можно пройти туда, куда обычно нельзя. Старицы говорят, для того и затворы делали, чтобы в случае опасности спускать воду и прятать людей либо утварь. Ныне те затворы не трогают — боятся, что заклинит.

Она достала из-под рясы ключ на простом кожаном гайтане.

— Матушка игуменья велела допустить вас. Не каждому такое благословение, господин Ангел. А просто так, без спросу, сюда не ходят. Ключ один, у неё хранится.

Она отперла тяжёлый висячий замок, дверь со скрипом отворилась. Из темноты пахнуло сыростью, холодом и чем-то ещё — ладаном, что ли, или старой известкой. Монахиня зажгла свечу, прикрывая огонь ладонью, и шагнула внутрь. Мы за ней.

Ступени, вырубленные в камне, уходили вниз. По стенам сочилась вода, блестела в свете свечи. Спустившись шагов на двадцать, мы оказались в небольшой пещере. Посреди неё, в каменной чаше, бил ключ. Вода переливалась через край и уходила куда-то в щель, в темноту. На стене, над чашей, угадывалась древняя фреска — лик Спаса, наполовину смытый, едва видный.

— Вот он, исток, — шепнула монахиня. — Та самая вода. Тут и пейте, матушка игуменья велела вам дозволить, — сказала монахиня, достав из-под рясы небольшой ковшик на длинной ручке. — И во флягу набрать можно. Оно, ежели забыть… не всегда с одного раза получается. Память наша — такая дрянь, как вцепится в сердце, так хуже иной собаки!

Монахиня поморщилась, словно от застарелой боли.

— Вам, сестра, не помогло? — понял я?

— Помогает, — она вздохнула, — только нена́долго. Видно, Господу угодно, чтобы я жила и помнила все сотворенное по молодости, по глупости… Вам того знать не надо, то мой крест.

Смородин покосился на меня. Я кивнул и спросил, стараясь, чтоб голос не звучал подначкой:

— Кто первый?

— Давай ты, господин Ангел, — ротмистр чуть отступил, жестом предлагая мне честь или риск — непонятно.

Я взял ковшик, зачерпнул прямо из чаши. Вода была ледяная, будто только что из-под земли. Поднёс к губам, сделал глоток. Ничего не почувствовал — просто вода, чуть сладковатая, с привкусом торфа. Не отрывая губ от края быстро глотнул еще раз, надеясь, что сестрица ничего не заметит, я ж по легенде хотел забыть, а не от склероза полечиться… Второй глоток был ровно таким же. Я замер, прислушиваясь к себе. Печали? Не помню, чтоб были особые. Память? И так всё помню, даже слишком. Никаких видений, никаких провалов. Обычная вода.

Передал ковшик Смородину. Тот пил осторожно, с достоинством, потом тоже замер на мгновение, прикрыв глаза. Открыл, пожал плечами.

— Водица как водица, — сказал он. — Холодная, правда.

— А что ж вы хотели? — улыбнулась монахиня. — Чудо не каждому является, и не сразу. Может, через год явит себя, может, через десять лет. А может, оно внутри уже работает, просто вы не замечаете.

Она взяла с полки флягу, ловко наполнила её из чаши, трижды перекрестила и вернула.

— Храните. В трудный час пригодится.

В последний раз перекрестилась на фреску, погасила свечу, и мы поднялись наверх. Монахиня заперла дверь, спрятала ключ под рясу.

— Пойдёмте, — сказала она.