Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Я кивнул, но думал о другом: о трёх глотках, о воде, которая может стереть или воскресить память, о затворах на дне, о том, что в этом мире всё возможно. И о том, что Ксения где-то там, в лесу, идёт к своей гибели, а я всё ещё ищу ключи.

— Едем, — сказал я Смородину. — Надо успеть до темноты.

Мы зашагали обратно по тропинке, и за спиной осталось только чёрное озеро, под которым, глубоко внизу, в каменной пещере, всё так же бил ключ. И где-то там, на дне, ржавели древние затворы — на случай, если святыню придётся прятать.

* * *

— Нам нужна теплая одежда, — сказал я, — и запасные комплекты для Ксении и Маши. Два фонаря с запасом масла и огниво. Паек на сутки, на четверых. Крепкие сапоги. Пара саперных лопаток…

— Ну, все это можно раздобыть у меня дома. Кроме вторых женских сапожек. Одни можно с Дуньки снять, она за двадцать копеек их еще почистит, и завернет… Но у Дуньки лапа крестьянская, Ксения Андреевна в таких ноги до колен сотрет… Если только портянки…

— Вторые я у Катерины возьму, — кивнул я, — про портянки дельная мысль.

… Что я еще упустил? Аптечку? Оно бы неплохо. Вот только аптечный набор этого времени включал не жгут, одноразовый шприц с противошоковым и тонометр, а слегка другие вещи: нюхательные соли (хорошо при обмороках, настолько хорошо, что у Ксении наверняка есть с собой. Да и у Маши тоже), свинцовая примочка — он синяков, касторовое масло — слабительное, карболка (иными словами — фенол. Зачем? Я обалдел, когда узнал что это был самый обычный антисептик. Сразу припомнились мемы о суровых челябинских мужиках…). Еще там были опий, кокаин и «гофманские капли» (эфир на спирту), сушеная ромашка, скипидар, хинин и марля. Короче, проще не морочиться. С легким повреждением человек вполне дотянет до поверхности, а против чего-то серьезного такой набор не спляшет.

— Что ты собираешься делать? Ночное бдение на кладбище?

— Фантазии у тебя какие-то нездоровые, — фыркнул я, — едем. Сначала ко мне, потом к тебе. По дороге все объясню.

— Подземный ход? — Смородин развернулся всем телом и уставился на меня пристально, с сомнением в глазах… словно я ему заявил, что у свиньи два рыла и она умеет летать. — Ты хочешь сказать, что отсюда, прямо в ту самую сторожку, где сидит… тьфу, пропасть, будет сидеть Ксения Андреевна, имеется лаз под землей?

Я кивнул.

В темных глазах ротмистра читалось недоверие даже не к информации, а к моей вменяемости.

— Что конкретно тебя смущает, Гриша?

— Дай подумать. Да все! Подземный ход из монастыря прямо в нужное место — и ты об этом молчал, пока в тебя стреляли на мосту, а меня травили на рынке… наверняка не один раз! Ты либо тронулся рассудком, либо неизвестно по какой причине любишь умирать. Может ты от этого кефтеме имеешь?

Я усмехнулся. Кефтеме… Экстаз, благодать. почти оргазм — если приземленно.

— Гриша, ты под землей когда-нибудь ходил? Кроме как до твоего Механического Дзена и назад?

— Ну, если подпол считается…

— Не считается.

— Тогда нет. А что с этими ходами не так?

Я усмехнулся. Ротмистра ждал большою сюрприз и мне не хотелось его портить.

Сашка правил молча, только изредка понукая лошадей. Дорога виляла между кустов, ныряла в низины, карабкалась на пригорки. Я смотрел по сторонам и ничего не узнавал.

В моём времени здесь было шоссе — четыре полосы, асфальт, бетонные отбойники. Джип Алехина на скорости сто двадцать пролетал этот участок за мгновение. Сейчас мы тащились по кочкам уже час, и вокруг была только трава, ива, да Волга, которая то открывалась, то пряталась за поворотом.

— Далеко ещё? — спросил Смородин сзади.

— Не знаю, — ответил я честно.

Я правда не знал. Всё было чужое. Холм не той формы, берег не так повёрнут, кусты растут где попало. Я уже начал думать, что мы зря сюда свернули, что я все перепутал, дурак…

Сашка объехал лужу — жирную, в ней отражалось летнее небо и мокли конские яблоки, бричку мотнуло на ухабе так, что Смородин сзади выматерился сквозь зубы. Я поднял голову и замер от чувства дежа вю… или чего-то чертовски похожего.

Склон. Изгиб берега. Та самая линия, где земля обрывается к реке — я её тысячу раз видел в прошлой жизни, но сейчас она была другой. Живой?

И вдруг — на секунду, на миг — реальность сдвоилась. Сейчас: трава по пояс, корявые кусты, старая ива косматой башкой свесилась к воде, солнечный свет золотит верхушки. И одновременно — будто плёнку наложили: провал асфальта, рваные края, огрызки арматуры торчат из земли, как гнилые зубы, жёлтая глина из-под дорожной насыпи. Две картинки наложились, и проступил объём. Как в детстве, когда зажмуришься, потом резко откроешь глаза — и мир вдруг становится больше.

— Стой, — сказал я тихо.

Сашка не обернулся. Лошади шли, помахивая хвостами, им не было дела до моих видений.

— Стой! — крикнул я громче.

Сашка глянул на Смородина. Тот коротко кивнул — и Сашка натянул вожжи. Бричка остановилась, только рессоры скрипнули жалобно.

Склон оврага оказался круче, чем выглядел сверху — глинистый, скользкий, ноги разъезжались, норовили уехать вперёд головы. Я хватался за ветки — они выдирались с корнем, за корни — они рвались, осока резала ладони, оставляла мокрые, липкие полосы. Воздух здесь пах иначе — сыростью и прелью.

Метров через пять нашлась площадка, будто специально вырубленная в склоне — неестественно ровная, не природа так постаралась, человек. И в ней — дверь… Была бы круглой, непременно припомнил бы хоббитов из Шира, уж больно низкая. Чтобы войти в такую, мне пришлось согнуться чуть не пополам.

Дверь была наскоро сбита из горбыля с обзолом. Кора местами облупилась, а щели — в палец толщиной зияли открыто и насмешливо. Древесину кое-где уже тронула гниль, проморить ее никто не позаботился — но на ощупь дверь была крепкая. Пожалуй, плечом такую не выбьешь.

Я глянул на петли. Ржавые, но держат мёртвой хваткой. Интересно как: доски светлые, пахнут смолой, недавно сколоченные, ещё обрезь не обтерлась. А петли старые, проржавевшие насквозь, с чужой двери, с чужой жизни.

Странно?