Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Холод пробирал сразу. Под землёй он был не такой, как наверху — плотный, тяжёлый, он облегал тело и не отпускал. Дышалось пока нормально, но чувствовалось, что воздух мёртвый, долго стоит без движения. Пахло сырой землёй, гнилым деревом и ещё чем-то кислым, то ли грибами, то ли старой водой, которая давно не видела света.

Фонари качались в такт шагам, тени прыгали по стенам, и казалось, что крепь шевелится. Жерди то выступали вперёд, то уходили назад, и нельзя было поручиться, что через минуту одна из них не упадёт.

Мы шли молча. Только сапоги хлюпали по глине, да изредка кто-то задевал плечом стену, и тогда с потолка сыпалась мелкая труха. Разговаривать не хотелось. Мерзкое предчувствие набирало обороты.

Впереди было больше пятнадцати километров и я мог только догадываться что это будут за километры. Забегая вперед — большинство моих догадок не оправдались. Но нам и меньшинства хватило по самое горло. Едва с головой не накрыло!

* * *

В местности, где автор имеет удовольствие проживать, такой ход был, правда, к сектантам не имел никакого отношения, вырыли его аж в смутное время, укрепили основательно, сосной — но за прошедшие века сосна сгнила и попытка пройти по нему хотя бы километр закончилась плохо. Настолько плохо, что сначала был вызов спасателей, потом много тяжелой работы для ребят… а потом нас, малолетних балбесов, долго ругали, а ход забили всем что под руку попалось, а поверху — добавили цемента.

Глава 6

Черная курица и другие глюки

Вечерело. В избе у старосты дух стоял тяжелый — за день тут перебывала половина отряда, каждый наследил, накурил, натоптал, и теперь вся эта адская смесь стояла стеной, хоть ножом ее режь. Открывать окно остереглись, дом стоял почти у реки и комарья тут было — не обраться. Между тяжелым запахом и тонким, злобным: «Зин-зинь» временный хозяин предпочел духоту, а спорить с ним никто не решился, настроение у штаб-ротмистра было скверное. Четверть часа назад прискакал вестовой с железнодорожной станции, до которой тут было всего версты три — и доставил телеграмму, да не от Шуваева, а как бы не от самого губернатора.

Их превосходительство изволили сильно гневаться и весьма ехидно спрашивали, с чего это цельное жандармское управление: начальник, адъютант, помощник и тринадцать унтер-офицеров до сих пор не повязали двух студентов, трех инвалидов да барышню? Может, им какая помощь требуется? Истопника, татарина, отправить с кочергой для усиления, все равно по причине жары без дела мается, или местную богадельню поднять в ружье?

— Образованный же человек Половцев — и будто не понимает, что мы не армейской подразделение, а политический сыск. Наше дело не уничтожить врага любой ценой, а изъять информацию, — Борисов уставился тяжелым взглядом мимо денщика, который хлопотал с тяжелым самоваром, — Кто послал? Где остальные? Кто финансирует? Где штаб? Где типография? Кто делает бомбы? И, самое-то главное, кто цель? На кого адскую машину-то ладили, ведь не просто так ради химических опытов развлекались господа студенты?

Появились фарфоровые чашки, богато расписанные петухами, глубокая миска со свежими драниками, которые через всю комнату источали аромат горячей картошки, и корзинка с пиленым сахаром.

— Ну, положим, пойдем мы на штурм… студенты эти себя уже показали, не разбегуться. Будут отстреливаться до последнего, а потом и машинку рванут — и что мы получим?

— Покойничков мы получим в большом количестве и, так сказать, фрагментами, — кивнул немолодой, но подтянутый унтер. — Оно, конечно, у сторожки стены толстые, большая часть железок в них и повязнет. Наши, ежели вовремя залягут, так и живы останутся… Но вот допросить будет, решительно, некого. Рука, или там, нога, отделенные от тела — предмет неразговорчивый. С таким результатом нас никто не похвалит. Начальство-то первым делом спросит: «А где арестованные? Где ниточки?»

— От переговоров господа…

— Отказались, — подтвердил тот, — Павлушка белый платок на палку вздел, да над кустами поднял — так кто-то с чердака бахнул, и в аккурат кончик палки пулей и срезал! Ни дальше — ни ближе, а ведь угол там неудобный.

— Вильгельм, мать его, Тель, — Борисов сощурился. — Колодец под прицелом держите?

— Так точно. Они хотели барышню пустить, стало быть, подумали, что в барышню стрелять не будем. Вышла она с ведром. Павлуша говорит: «Сейчас я ей ведро из рук выбью — чтоб знали, что мы сурьезно настроены и не баловали».

— И?

— Выбил, — унтер ухмыльнулся. — Оно покатилось, а барышня — назад, с визгом. А Павлуша потом по этому ведру ещё три дырки сделал, пока его назад втянуть пытались.

Борисов хмыкнул:

— Ведро втянуть или Павлушу?

— Виноват, вашбродь. Так о чем я? Дым не шёл, значит, ничего не готовили. Либо сухари грызут, либо так сидят. Да им не привыкать, студентам-то. Голодом не возьмёшь, не тот народец. И, уж простите, вашбродь, долго так тихо не усидят они, чует сердце, готовят что-то.

Борисов скривился:

— Что там можно приготовить? Разве кашу из топора. Обложили их, как барсука в норе, все тропинки перекрыты — почему не сдаются? На что надеются? На темноту?

Карту развернули прямо на столе, придавили кружками с чаем, и она лежала, мокрая от пролитого, разбухшая на сгибах. Борисов сидел, расстегнув ворот, и слушал Степанчука. Тот только что вернулся, сапоги в глине, лицо красное — не то с жары, не то с ходьбы, пот со лба утирал рукавом и всё норовил стряхнуть на пол, но под ноги себе не смотрел, смотрел на штаб-ротмистра.

— Я вот что думаю. Они не просто сидят. Они ждут. А если ждут — значит, знают, что кто-то придёт. И не с той стороны, где мы посты выставили. Может, у них там, в сторожке, лаз какой? Старые лесники иногда погреба рыли с запасным выходом — к реке или в овраг. Я сам такие видывал.

Борисов поднял голову, посмотрел на унтера долгим взглядом.

— Лаз?

— Может, и лаз, вашбродь. А может, и нет. Но если они так спокойны — значит, уверены, что уйти смогут. Или что за ними придут.

— Если придут, мы их встретим. У меня люди на дороге, смена через два часа, никто не проскочит.

— Люди у тебя на дороге, — медленно проговорил Борисов, глядя уже не на карту, а куда-то сквозь неё. —