постель, чего греха таить.
Ее новый дом стал лучшим памятником нашему союзу. В январе, на закрытом показе, я оценил масштаб задумки. Здание П-образной формы с внутренним двором любая другая хозяйка забила бы каретами и лакеями, но Элен требовался манифест. Она зацепилась за мою давнюю идею.
По моим чертежам двор перекрыли железными фермами на чугунных стойках, набрали стену из стеклянных секций, превратив пространство в подобие гигантской оранжереи. Стеклянные поля в створках ворот заставляли столяров поминать лешего. Я настоял: малые листы, двойные рамы, воздушные зазоры и скрытые желоба для стока воды. Красота красотой, а питерская зима не даст расслабиться.
В вечер открытия заранее зажгли лампы. Пока строители ворчали на «лезущего не в свое дело ювелира», я проверял тягу в печных каналах. Результат стоил усилий. Первый посетитель побоялся проезжать под «прозрачными воротами», пока кучер не сотворил крестное знамение. Два дня спустя Петербург обсуждал дерзкий стеклянный куб.
Один почтенный сановник долго косился на прозрачные своды, прикидывая, в чью копеечку встанут новые парики, если вся эта конструкция рухнет гостям на головы.
Элен только улыбнулась. Каждый ее прием становился событием городского масштаба. Теперь полгорода приходит любоваться стеклом.
Голоса у сарая вернули меня из воспоминаний. Я вышел из подземной лаборатории. Послышался быстрый перестук копыт. На площадку влетел всадник. Конь в мыле, ремни в ледяной корке, всадник едва держится в седле, прижимая к себе дорожную сумку. В первые секунды я принял его за фельдъегеря, но я смог узнать его раньше, чем он спешился.
Архип. Долго же его не было. Два месяца назад я отправил его в Москву с приказом без ответа от Татьяны Лукьяновны назад не возвращаться. Он в итоге пропал. Я успел проклясть свою затею, благо через второго посланца выяснил, что Архип жив-здоров и находится в гостях у Якунчиковых.
Когда Архип, пошатнувшись, сполз с седла, я хмыкнул. А своенравная Татьяна, однако. В тихом омуте, как говориться…
Архип поднял изможденное лицо. Правая рука его была засунута под тулуп.
— Барин, — сказал он хрипло. — Воротился, как и велел.
Он вытянул бумажку. Ай, молодца! Уболтал-таки московскую красавицу. Я раскрыл бумажку и нахмурился.
Вот как обойтись без обсценной лексики?
Глава 5
Москва, февраль 1812 г.
До обеда Татьяна Лукьяновна одолела гроссбух и набросала пометки для стекольной мастерской.
Закутавшись в темно-зеленый плед, она устроилась в широком каминном кресле, истопнику велели едва поддерживать. Приставленная к ней Аграфена мяла в руках шитье, то и дело бросая на хозяйку тревожные взгляды. Татьяна упрямо смотрела в бумаги. В такие дни суетливость бесила особенно сильно.
По малому столу россыпью легли образцы цветного стекла, две готовые трубки и одна разобранная: латунная обойма, три зеркальные полосы, хрупкие стеклышки, лакированный деревянный футляр. Приказчики уже свыклись с этими «забавами». Еще по осени косились на них как на блажь, однако стоило посыпаться серебру от покупателей, и странные игрушки мигом обрели нужное место в лавке.
Матвей Кузьмич сыпал цифрами. За январь «приборы» пошли влет, обогнав декабрьские сборы, особенно мели синие, янтарные и красные наборы. Замоскворечье требовало футляры побогаче, на Ильинке подписались на свежую дюжину, а Немецкая слобода мялась — просили шесть штук «на пробу», явно надеясь сбить цену. Из-за возросшего спроса стекловарни не успевали.
Дела шли в гору, отец потирал руки, лавка нащупала золотую жилу — товар брали, господам до смерти хотелось щегольнуть перед гостями ручным чудом. Купеческая дочь отлично понимала все это, ведь зерно берут от голода. Всякие же безделушки скупают ради желания утереть нос соседям.
И все же от этих успехов внутри ворочалось глухое раздражение.
За каждым цветным стеклышком маячила тень Саламандры. Его мысль давно пустила корни в купеческом доме, проросла через цифры, мозолистые руки мастеровых. Григорий Пантелеевич отбыл, оставив свои идеи хозяйничать тут, приказчик бубнил о стекле, родитель — о расширении дела, и всюду сквозил этот человек.
Сменив позу в кресле, она поморщилась от боли и поспешно уткнулась в бумаги. Аграфена замерла со своим шитьем.
Подавив вздох, Татьяна снова вникла в хозяйство. Овса по усадьбе хватало до апреля — при условии, что соседям отсыплют по минимуму. Крышу дальнего сарая требовалось залатать, хитрованам Титовым отпускать товар в долг она запретила.
Везде торчали уши Саламандры. Проще всего считать Григория заезжим умельцем. Да, подсобил батюшке, натаскал мастеров резать точнее, подкинул дому жирный зимний куш. Удобная позиция, да только в верхнем ящике ее личного бюро, под кипой старых писем и материнскими чепцами, покоилась шкатулка темного дерева.
Сначала она порывалась отослать камею обратно. Даже велела Аграфене убрать футляр подальше с глаз. Но как-то ночью сдалась и разобралась с замком, который не сразу поддался. Саламандра и здесь сумел ее увлечь, она провозилась до самого утра, пока не вскрыла тайник. Камень-цветок оказался изящной штучкой. Крошечная хрустальная росинка ловила свет у самой кромки. Загадку цветка она раскусила лишь на вторые сутки, когда. Внутри сверкнула крошечная метка — Татьяна захлопнула крышку, словно обожглась.
С того вечера подарок лег на дно ящика. Признаваться самой себе в том, насколько метко Григорий попал в ее сердце, было тошно.
Стук в дверь заставил Аграфену подорваться с места. Горничная юркнула за порог и тут же вернулась с вытянутым лицом.
— Архип опять просится, Татьяна Лукьяновна. Снова просит хоть словечко чиркните, иначе ему к барину ходу нет.
Она закрыла глаза.
— Ответа не будет. Батюшка приставил его к воротам — вот пусть батюшке и служит.
Аграфена присела и скрылась за дверью. Приказчик уткнулся в ведомости. За пару месяцев двор привык к человеку Саламандры, поначалу Архип сунулся с письмом и футляром, словил отказ, но вместо того чтобы убраться восвояси, уперся, заявил, что без бумаги не вернется, и тупо осел при усадьбе.
Сперва его терпели из принципа. Задвинули в людскую, затем вытурили поближе к улице. Дворовые зубоскалили пока один пьяный обозник не решил размять кулаки о пришлого. После короткой возни задира десятой дорогой обходил ворота. Архип помалкивал, к девкам клинья не подбивал, харчил что дадут и спал вполуха. Старый Лукьян заявил дочери: толковый мужик на карауле карман не тянет.
Все ее протесты разбились. Теперь упрямец мозолил глаза на въезде, осматривал чужие сани, по указке Лукьяна сопровождал выезды и с завидной регулярностью гнул свою линию: требовал ответ для Григория Пантелеевича.
Эта тихая осада выматывала жилы.
Ей требовалось от него лишь одно. Оборвав мысль на
