с загустевшей смазкой превратил тонкую механику в вязкое болотце.
Проверку повторили со всеми группами. Теплые баллоны били исправно, промороженные — стабильно «низили». Те, что ехали на «Авроре», и вовсе вели себя непредсказуемо: одни держали давление, другие начинали травить после второй активации. Старые запасы прокладок из декабрьской партии работали из рук вон плохо, вдобавок я мысленно поставил себе неуд: в уютной мастерской мы слишком спокойно относились к избытку смазки на клапанах.
Веселье на площадке испарилось. К концу третьей серии даже самые заядлые оптимисты смотрели на разобранные детали на столе. Это был именно тот результат, которого я добивался. Нельзя позволять им верить в чудо. В этом году, всего через полгода, нам понадобятся профессионалы, знающие каждое слабое место своего оружия.
Борис принес результаты с дальнего рубежа. Группы отверстий на листе наглядно демонстрировали сползание вниз по мере охлаждения металла. Князь положил отчет рядом с журналом.
Две винтовки с худшими показателями разобрали прямо на месте. Я заставил людей, отвечающих за оружие, лично прощупать каждый узел: оценить жесткость кожи, вязкость жира и след утечки. Остальных отпустили греться.
Подводя итог, пришлось признать, что конструкция жизнеспособна, но для войны этого мало. К морозу изделие не готово. Если мы не решим проблему «зимнего» уплотнения и хранения, боец Отряда в решающий момент останется с дорогой и бесполезной палкой в руках.
В журнал занесли вывод: падение давления на холоде, критическое дубение кожи, необходимость поиска новых смазок и порядка хранения.
После стрельб я направился в лабораторию, которая была неподалеку. Прошка тащил оружие вместе с одним из членов Отряда.
На рабочем столе в ряд выстроились «трофеи» неудачных испытаний: три кожаные прокладки, клапанное седло, игла и банки со старой смазкой. Рядом легли обрезки кожи, полоски промасленной замши, кусок белого воска и касторовое масло.
Я должен был довести испытания холодом гораздо раньше. В моей прошлой жизни любой школьник с учебником физики объяснил бы, что охлажденный газ теряет давление. Приходилось изгаляться, не мог я все предусмотреть, зато могу исправить ошибки.
Чистый воск отмел сразу, он хорош для защиты, но слишком груб для механики. Животный жир тоже не подойдет, он собирает грязь, густеет и при избытке губит клапан. Обычные масла оставил для тепличных условий, полевому оружию требовалась смазка, способная держаться тончайшим слоем, не стекая и не замерзая в камень.
Я достал пузырек касторки. Этой дрянью в будущем пугали детей и лечили расстройства желудка, но ею же смазывали механизмы. Вязкое, цепкое и дорогое, клещевинное масло было в дефиците, но для наших целей бочки и не требовались. Достаточно было тонкой пленки, чтобы кожа сохраняла упругость даже после часа на февральском насте.
В чистом виде касторку использовать не стал. Клапанное седло любит сухость. Подготовил три состава: касторка с малой долей белого воска, смесь погуще и отдельный состав для наружных шарниров.
Кожу резал аккуратными кольцами, осторожно прогревая. Смесь цедил через тонкое полотно и наносил костяной лопаткой, тщательно снимая излишки ветошью. Каждый образец маркировали.
Первая проба ушла в брак почти сразу — переборщил с воском, край остался жестким. Во второй оставил слишком толстый слой смазки, выдавив жир на посадку клапана. Лишь третья попытка обнадежила, кожа пропиталась равномерно, сохранила эластичность, а седло осталось чистым.
Собрав винтовку с новым уплотнителем и установив ледяной баллон, сделали серию выстрелов. Физику не обманешь — пули все равно ложились ниже теплой нормы, зато разброс по вертикали заметно сократился. Звук после третьего хлопка не превратился в характерный свист у посадки. Только после разборки узла и личного осмотра кромки кожи я позволил себе выдохнуть.
Я зафиксировал итоги: третья проба, касторка с воском, тонкая пропитка. В Архангельском под это дело заведем отдельную книгу. Каждую процедуру предстоит повторить с суточными циклами заморозки и разборкой под лупой.
Едва разобрался с химией, как вылезла эргономика.
Стрелку выдали сумку, пули и толстые зимние рукавицы. Поставили задачу: сменить баллон, не обнажая пальцев. В тепле парень справлялся играючи, но на снегу не смог, ремень цеплялся, чехол дубел, пули дважды едва не ушли в сугроб. Время утекало сквозь пальцы, и вместо полигона я видел лесную дорогу: курьер уходит в точку, лошадь уносит депешу, а наша «гениальная» механика подводит.
На следующий день, на стрельбище, мы утверждали нормативы. Смена баллона в рукавицах. Заряжание вслепую. Поиск в сумке на ощупь. Каждая мелочь должна иметь дубликат. Уронил в снег — бери вторую деталь, а не копайся в сугробе, пока цель скрывается за поворотом. Порядок укладки сумки утвердили единый для всех, чтобы в ночном лесу рука сама находила нужный карман. Еще и перчатки соответствующие пришлось заказать, чтобы в мороз не дубели.
Уже сидя в своей лаборатории, я разглядывал помещение. На столе в живописном беспорядке застыли прокладки, засаленные тряпки, латунь и пустые баллоны. Кожа рук пропиталась запахом касторки. В такие минуты нормальный человек мечтает о горячей печи и сытном ужине, я же думал об Элен.
Завтрашний визит к ней обещал все что угодно, кроме отдыха, хотя изломанное полигоном тело готово было принять любую кушетку. Впрочем, в ее обществе расслабляться сомнительно. За полгода наши отношения окрепли.
Одним расчетом нашу связь не объяснить — я не настолько свят и уж точно не мертв. В красоте Элен таилась сила, заставляющая мужчин терять голову. Рядом с ней азарт и риск становились осязаемыми и при этом каждую секунду следовало помнить, что эта женщина слышит весь Петербург.
Даже после близости ее голос оставался деловым. Она могла лениво поправить простыню и между делом назвать имя чиновника, чрезмерно интересовавшегося моими делами. Могла сообщить, что Мария Федоровна подозрительно спокойна для проигравшей пари, или со смехом пересказать сплетню, давая понять, что Александр знает о моих делах больше, чем мне бы хотелось. В спальне Элен интрига не исчезала.
С Татьяной все было иначе.
Я не давал ей обещаний и не терзал многозначительными взглядами в ее московском доме. Да и она, если по совести, ничего не требовала. Однако ее молчание на письма задевало меня. В Татьяне Лукьяновне сохранилось то, к чему я подсознательно стремился — к уюту. В ней легко было представить себе жену. Она была… правильной, наверное.
Письма в Москву я писал из самой настоящей благодарности, из тоски по нормальной, понятной жизни. Но молчание…
С Элен все было острее. Естественна она была далека от каких-то гаваней и семейных идиллий. Она получала от меня технические фокусы и престиж, я — доступ к нужным людям. И да,
