содержимого он бы не добрался, пока не узнает, куда давить.
Я потер глаза. Бессонная ночь. Зато в голове стояла ясность. После хорошей технической задачи всегда становилось спокойнее. Вещь сделана, замок работает, камень спрятан.
Я поднялся, погасил лампу Арганда и стал подниматься наверх по каменным ступеням. Дом еще не очнулся толком, однако кухня уже жила, Анисья гремела посудой. В коридоре тянуло горячим хлебом.
В кабинете я сел за массивный стол, придвинул к себе плотную писчую бумагу и долго смотрел на чистый лист.
Письмо Татьяне.
Хм… не Онегин я, однако.
Перо скрипнуло. Поднялось раздражение. Будь она здорова, счастлива, занята по горло — да ради Бога. Написала бы хоть одну строчку: «Благодарю за весть, барон, дел много, более писать не стану». Я бы, может, даже поклонился ей за это в пояс. Поставил бы точку и занялся линзами, стволами, чем угодно.
Но молчание… Оно не дает закрыть дверь. Оно оставляет щель, в которую лезет всякая дрянь: догадки, обиды, подозрения, мужская глупость. Татьяна Лукьяновна сидит, небось, в своей гостиной, кутается в шаль и считает, сколько еще барон будет дергаться на крючке.
— Ну уж нет, голубушка, — пробормотал я и поставил перо на бумагу.
'Татьяна Лукьяновна.
Столичные хлопоты отнимают время.
Вы упорно не отвечаете на мои письма. Допускаю, что я чем-то задел вас. В таком случае приличнее было бы сказать прямо, чем держать меня в неведении.
Посылаю вам вещь, сделанную собственными руками. Примите ее как память о московском доме, где меня и моих людей приняли как родных.
В подарке есть секрет. Посмотрите на него при хорошем свете — и поймете, почему я счел нужным отправить именно эту вещь.
Ответьте. Хоть двумя словами.
Г. С.'
Хватит с нее. И с меня тоже.
Письмо я запечатал, вложил вместе с ореховым футляром в плотный кожаный мешочек и туго затянул шнурки. После этого дернул за шнур колокольчика.
Архип явился через несколько минут. Один из тверских парней, плечи — косая сажень, взгляд исподлобья. Он мне нравился тем, что был похож на человека, который заранее не доверяет всему миру. Толстой гонял таких на полигоне до мокрых рубах, зато лишние вопросы из них улетучивались.
— Звали, барин? — он поклонился воин.
— Звал. Поедешь в Москву.
На стол перед ним лег кожаный мешочек. Следом — увесистый кошель с серебром на прогоны и казенная подорожная, была у меня такая, хоть тут сгодились связи при дворе.
— Поедешь быстро, лошадей меняешь по первому требованию, бумага позволит. В Москве найдешь дом купца Якунчикова. Пакет вручишь лично в руки Татьяне Лукьяновне.
Архип молча махнул головой.
— Слушай дальше. Девица она с гонором. Может отказаться брать. Может взять и сказать, что ответа не будет.
— И что делать-то, барин?
— Сидеть.
Архип моргнул.
— Как сидеть?
— А вот так. Терпеливо. В людской, в прихожей, на лавке у ворот — где пустят. Буянить не смей. Приказчиков за грудки не хватай. Просто будь у них перед глазами. День, второй, третий. Мозоль им глаза так, чтобы старый Лукьян сам попросил дочь написать хоть строчку, лишь бы ты убрался с их двора. Купцы скандала не любят, особенно домашнего.
Архип подумал, и на его широкой физиономии появилось понимание.
— Выморить, стало быть.
— Именно. В Петербург без ее письменного ответа не возвращайся. Хоть два слова на огрызке бумаги. Так и передай. Запомнил?
— Не извольте сумлеваться. Без грамотки не ворочусь.
Он сгреб со стола вещи, спрятал мешочек за пазуху, кошель сунул к поясу и вышел.
Я откинулся на спинку кресла. За окном серел тусклый рассвет.
На душе было спокойно. Я бы даже сказал, душевно. Но на задворках сознания мелькала неприятная мысль…
От автора: не забывайте кормить музу автора, нажимая на такой значок: ❤
Глава 4
К февралю сплетни о «Дыхании Империи» достигли такого градуса, что я сам начал заслушиваться. В одном доме божились, будто я заточил под хрустальный купол магический уральский огонь. В другом — с упоением пересчитывали алмазы, словно свечку держали над моими огранщиками. Нашлись и придворные «знатоки», которые «разгадали» механику устройства с первого взгляда.
От новогоднего заказа я получил все, что планировал, выиграл пари у Марии Федоровны, вытянул из архивов нужные сведения и за счет Романовых оплатил оптику, линзы и часть опытов, которые в ином случае пришлось бы прятать под десятью замками. Теперь световая летопись династии меня не занимала.
На полигоне моего поместья систематически тренировался Отряд. Марш-броски из Москвы в Петербург на «Аврорах» стали устоявшейся практикой, и машины обкатывались, и люди приноровились.
На очередные стрельбы я приехал в полдень. Мороз брал за щеки, ветер тащил по насту снежную крупу, у коновязи фыркали лошади. Отряд как раз вернулся с перехода.
Подошли первые сани, люди сидели сгорбившись, берегли руки под шинелями. Верховые спешивались.
Следом за санями выехала «Аврора». Взгляд невольно зацепился за нее, на этом исхлестанном дорогой железе впервые проступило будущее моей работы. Это была рабочая дрянь на колесах, которую гоняли по мерзлому тракту, на раме намерз серый лед, в поворотном узле скопилась грязь, брезент на ящиках задубел, а на сиденье остались следы от полушубков.
Борис Юсупов подошел через минуту. Я отметил перемену, после разговора с Александром он перестал быть просто богатым молодым князем. В нем проступила неприятная для него самого взрослость. Когда я узнал о его встрече с императором, да еще и в подробностях, меня пробрало. Где-то в глубине души я не был удивлен этому факту — встрече с Государем, уж слишком бесконтрольными мы были, а государство на токе смотрит далеко не сквозь пальцы.
— Григорий Пантелеевич, переход занял больше расчетного на сорок две минуты, — начал он без предисловий. — Первая задержка у моста: под передними санями подломился наст. Вторая — на смене лошадей. «Аврора» прошла сорок три версты своим ходом, дальше пустили на конной тяге, берегли запас. Девять винтовок доставлены. Баллоны при них. Два держат хуже прочих. Один клапан пришлось подогревать ночью.
Я взял лист. Записи были неровными, версты, время, задержки, номера баллонов. Юсупов распределил людей, Отряд зашевелился.
У задних ящиков «Авроры» возился Прошка. Он проверял замки, отводя ремень ровно настолько, чтобы не содрать кожу с промерзших пальцев. Когда парень поднял голову, я вдруг понял, что ученик-то вытянулся. Шея тонкая, плечи еще подростковые, глаза усталые,
