зато в движениях уверенность.
Ученик? Как это ни грустно, кажется уже не ученик. Я слишком долго считал его им. Удобно ведь: «Прошка, подай», «Прошка, запиши», «Прошка, смотри, как надо». А он давно в некоторых вещах работал лучше некоторых моих умельцев. Замки, пружины, посадка винта, иные мастера рядом с ним выглядели бы слепыми медведями.
Пора отпускать. Пора дать ему свой стол, набор шаблонов и участок, где он будет отвечать. От этой мысли стало досадно. Сам растил ювелирную школу, а теперь, когда мальчишка вырос до младшего мастера, внутри зашевелилась жадность. Хотелось придержать его при себе, пока не время. Но рано или поздно всякий мастер получает расплату за хорошего ученика — тот перестает быть продолжением твоей руки.
— Прошка, — вздохнул я, — ящики по номерам, здесь откроем.
— Морозом прихватит, Григорий Пантелеевич.
— В том-то и деле, поглядим, что прихватит.
Он посмотрел внимательнее и сразу понял задумку. С хорошими учениками всегда так: им не нужно объяснять до конца.
Мастеровые откинули крышки. В кожаных чехлах лежали девять пневматических винтовок.
Я взял первую винтовку, проверил номер и провел пальцем по стыку баллона. Металл даже через перчатку ощущался жутко холодным.
— Девять штук — прошептал я. — Основные болячки излечили. К лету нужно больше.
Борис поднял глаза от журнала:
— Сколько?
— Еще тридцать.
Войну не выиграть девятью красивыми игрушками.
— Стволы, ложи, баллоны и насосы делает Архангельское. Все по процессу, как делались эти девять. Каждый узел — по шаблону, размер — через проверку: кто сделал, принял, все на бумагу.
Я сам слышал, как скрипит во мне сопротивление. Ремесленник во мне ненавидел серию. Промышленник, которого я сам же вырастил, понимал, что иначе нельзя, ведь если все держится на моих пальцах, то все будет насмарку.
— За мной остаются редукторы, прицелы, иглы и регулировочные винты. Остальное — за Архангельским.
Я нарочно добавил:
— И часть приемки по мелким узлам пойдет через Прошку.
Парень моргнул. Борис посмотрел на него, потом на меня — понял.
— Справишься? — спросил я.
Прошка сжал ремешок чехла и тут же отпустил.
— Справлюсь, Григорий Пантелеевич.
— Тогда с сегодняшнего дня ты сначала сам смотришь, потом несешь брак. Если пропустишь дрянь — отвечать будешь как мастер.
Он сжал губы, согласно махнул головой и чуть отвернулся. Кажется, он понял, что происходит, видать прячет скупую слезу. Мне, пожалуй, тоже было тяжело, я только что отпустил на волю Мастера.
На площадке уже расчистили место, люди ждали, переминаясь и поглядывая на сарай, где дымила печь. Я их понимал: сам бы не отказался сунуть руки в тепло. Но сараи подождут.
— Слушать всем. Сегодня стрельбы не будет. Сегодня проверяем винтовки на холоде.
Люди подтянулись.
— Три ствола оставляем в чехлах. Три открываем на морозе. Три заносим в сарай, потом выносим обратно. Баллоны делим так же: теплый, холодный, выдержанный. Время записывать, номера не путать. Кто ошибется — пойдет к графу Толстому отбывать наказание.
Борис повторил распоряжения своим людям, которые весело бурчали на тирана-Толстого, выжимающего все соки с бедолаг. Прошка сел на перевернутый ящик и начал выводить номера в журнале, он уже довольно сносно писал и считал. Пример Мирона, пишущего со скоростью печатной машинки, побудил отточить этот навык.
Я смотрел на винтовки и чувствовал гордость. Вот они. Красавцы.
— Начинаем, — сказал я.
И только после этого признался себе: если эти винтовки сейчас подведут, времени на исправление ошибок до войны у меня почти не останется.
Щиты выставили на трех рубежах. Ближние предназначались для проверки спуска, средние — для испытания баллонов, дальние — решали остальные проблемы.
Возле сарая соорудили длинный стол на козлах. Здесь баллоны разложили по группам. Рядом теснились кожаные уплотнители, запасные клапаны, иглы, баночки со смазками и контрольный цилиндр. Печку оставили внутри сарая.
В журнал вносили данные по каждому выстрелу, номер винтовки и баллона, время экспозиции на холоде, тип регулятора давления и состав смазки, фиксировали высоту попадания и усилие на спуске. Разговоры про ветер, плохой глаз или усталость отметались, в мастерской еще можно полагаться на чутье, здесь же — только на цифры в журнале и отверстия в щите.
Первую серию отработали с теплыми баллонами.
Звук пневматики обманчив. Ухо, привыкшее к пороховому грому, ждет вспышки, облака гари и удара в плечо. Вместо этого — негромкий хлопок и пуля уже в щите. Именно ради этой тишины я и терпел весь ад с насосами, капризными прокладками и редукторами. Нет, звук конечно был достаточно громким, но не такой, чтобы можно было обнаружить стрелка по звуку.
Первые три выстрела легли плотно, следующая винтовка показала столь же достойный результат. На ближней дистанции стрелки приободрились, поглядывая на товарищей с победным видом. Борис, сверяя отметки у щитов с журналом, тоже, казалось, готов был признать успех.
Пришлось оборвать это праздное веселье.
— Теперь с баллонами, которые были на холоде.
В ход пошли промороженные баллоны. Первая пуля ушла ниже центра. Вторая — еще ниже, третий хлопок прозвучал совсем вяло, и результат был ясен без похода к мишени.
Стрелок начал было жаловаться на онемевшие пальцы, но Борис пресек оправдания жестом. Сначала — номер детали, запись в журнале и технический разбор, а разговоры — потом. В князе после памятного разговора с Государем проснулось упрямство.
Второй холодный баллон выдал иной симптом. Первый выстрел еще был не плох, зато после второго у посадочного гнезда явственно засвистел воздух. Винтовку тут же изъяли, снятый баллон обнажил проблему: кожаная прокладка задубела, а смазка по краям собралась комками. В тепле мастерской деталь выглядела бы без какого-либо изъяна, однако на морозе кожа потеряла всякую эластичность, создав щель в металле.
Я подозревал нечто подобное, начитался докладов за эту зиму, поэтому нужно было опытным путем выявить масштаб проблемы. Для наглядности я выложил на стол две прокладки: теплую и только что снятую. Объяснять ничего не требовалось. Под нажимом пальца теплая кожа восстанавливала форму, холодная отвечала туго. Следом сравнили результаты двух одинаково заправленных баллонов. Тот, что ждал в тепле, отправил пулю в «яблочко». Тот, что лежал на снегу, — на добрую ладонь ниже. На ближнем щите это выглядело помаркой, а на дальней дистанции разница была ощутимой.
Третья винтовка огорчила тугим спуском. После пары обычных выстрелов стрелку пришлось тянуть крючок с заметным усилием, из-за чего клапан закрылся с задержкой. Вскрытие узла показало тонкую влажную пленку на кромке посадки — конденсат в сочетании
