Да уж не Рен-ТВ.
Диггер — это все же не сантехник. И кругозор шире, и опыт специфический — аномалки встречаются, и под землей как бы не чаще, чем наверху. Словом, уходил Алехин если и не убежденный, что все «в берегах», то на человека, у которого медленно и верно едет крыша, уже не смахивал.
Проводив его (Юрка вызвал такси, и это было хорошо, за руль, определенно, не стоило), я решил, что после такой ночки еще одна чашка крепкого кофе никак не помешает.
Зашумела сначала кофемолка, потом кофеварка. По кухне поплыл волнами дивный аромат настоящей арабики, который бодрил не хуже вкуса.
Чашку я достал не кофейную, а чайную. Ну и что, что широкая. Зато второй раз не бежать. Нацедил в нее божественного напитка, прислонился к подоконнику. Дегтярной черноты омут неожиданно воскресил в памяти другую картину: кирпичные стены, чаша без бортиков и тяжелая глубина резервуара, куда словно потянуло сознание.
Черное зеркало напитка вдруг пошло пикселами и быстро, но несуетливо, из квадратиков начала складываться картина. Женское лицо: тонкое, породистое, немного вытянутое к низу. Пухлые губы, нижняя чуть больше. Небольшая ямочка на подбородке. Большие, раскосые глаза, под летящими дугами бровей, светлые, почти белые. Прямой, довольно крупный, но тонкий нос. Редкого цвета, не русые, не блонд — а пепельные волосы, собранные в сложную прическу: спереди и над висками они были зачесаны высоко вверх, а на макушке уложены в петли и перевиты мелким речным жемчугом. Открытая шея — длинная и белоснежная, словно мраморная — ее обнимал сзади и по бокам кружевной воротник «на косточках».
Красавица смотрела на меня в упор, взгляд был не добрым, трепетным и ранимым, а гордым, зовущим и властным. Не скромная и мудрая женщина, «домашний ангел», совсем другой зверь…
Я вздрогнул, кружка выскользнула из руки, кофе оказался на полу. Чашке не повезло, она разлетелась не на два или три, а на десяток осколков.
Лицо это было мне знакомо едва ли не лучше, чем свое собственное. Никогда в жизни в себя в зеркале я так не вглядывался, на что там любоваться-то? Рожа как рожа: смуглая, острая, жесткая. Темные ехидные глаза, сардоническая усмешка, немного сильнее, чем нужно, выставленный вперед подбородок, чисто выбритый, но словно обмакнутый в тень — волосы-то черные как вороново крыло, без блеска. Обычная, в общем, рожа. Таких на сотню ровно девяносто.
А это лицо было каким угодно, только не обычным. Аристократка, получившая блестящее образование за границей, одна из самых завидных невест с огромным приданым, украшение балов и салонов и… если не мозг, то сердце «Триконы».
Неудивительно, Ксения Андреевна, что вы видитесь мне даже в собственной чашке с кофе. Еще немного, и сниться начнете. Вот, я с вами уже беседую, хорошо, мысленно, а не вслух.
Интересно, это уже одержимость или, все же, что-то, что еще лечат?
То, что я начал творить минутой позже, объяснялось только глубоким умственным расстройством. Или все той же аномалкой, которая продолжала действовать опосредованно.
Нет, ну глядят же всякие бабки-гадалки в воду и даже что-то там видят… Сумму, которую можно стрясти с доверчивых дурочек или статью УК, которую обеспечит недоверчивая.
Кружки и миски отпали сразу, маловаты, легковаты, быстро бьются. А вот здоровенный тазик, в котором можно и белье постирать… ну, носки — точно, был добыт с антресолей, осмотрен, признан годным и водружен на стол. Сколько кофе нужно на тазик? Обязательно ли его варить, или можно обойтись растворимым?
Такой зверь у меня тоже водился.
Очень хотелось увидеть Ксению Андреевну в полный рост. Или, хотя бы, чуть больше, чем лицо. Поясной портрет ее был дивно хорош…
— Тоша, что ты делаешь?!! — священный ужас, который прозвучал в возгласе, разбил мое сосредоточение вдребезги. Оно и к лучшему, конечно. Если серьезный ученый начал почти всерьез гадать на кофейной гуще… хуже, на кофейной жиже, ему пора к психотерапевту за вкусными колесиками.
Никакого божественного лика в тазу я не узрел, зато, подняв голову, встретился с огромными потрясенными глазами Юленьки. Может, не стоило давать ей ключи?
— Для начала, здравствуй, — мирно произнес я, стараясь голосом успокоить женщину, как дрессировщики успокаивают животных. — Рад тебя видеть. Просто соскучилась или есть причина?
Заявка пропала втуне. Юля обошла мой стул по широкой дуге, глядя на тазик, как на мину неизвестной системы.
— Это что? — повторила она звенящим, требовательным голосом.
— Кофе, — честно ответил я и предложил, — попробуй. Можешь половником.
— Но… в тазу-то почему? Почему не в чашке или, на худой конец, не в кружке?
— Чашки для лохов, кружки для слабаков.
— Тоша, ты подсел на наркотики или решил меня бросить?
…Упс. А этот вывод, стесняюсь спросить, с какого перепугу? Путь птицы в небе, змеи на камни и мысли в мозгу женщины непостижим. Не стоит и пробовать.
* * *
Этот документ я не оцифровывал, не копировал… и даже в списке литературы не указывал. Хотя, рукопись была прелюбопытная.
Завещание — что мы понимаем под этим словом? Квартиру — сыну, мебель и шубу — дочке, все остальное движимое и недвижимое внукам, а зятю шиш с маслом, ибо не заслужил.
Княжна Ксения, хоть и была одной из богатейших невест света, сама ничем распоряжаться не могла. У нее было приданое. То есть — оговоренная часть папенькиного имущества, которая перейдет мужу. Своего у девушки даже белья не было.
А завещание было.
"… Мир подобен реке. Она течет, неся на своих плечах людей, их мечты и надежды. Иногда река течет спокойно, а иногда — бушует, снося все на своем пути. Но всегда, даже в самых сильных штормах, есть место мудрости и справедливости.
Я, Ксения Андреевна Трубецкая, волею Господа и братьев моих, хранитель тайны «Триконы», знаю, что скоро мое путешествие по реке жизни закончится. Моя душа не стремится к этому, я хочу жить. Но не всегда ты получаешь то, что хочешь. Честь и хвала тем, кто, даже попав в бурю, находит в себе силы делать то, что должно.
Сё — мое завещание. Верю, что мои слова, подобно маяку, осветят путь тем, кто последует за мной. А скорбеть по мне лишнее и ненужное. Я всего лишь ступень, на которую шагнут идущие следом, и поэтому мне не должно быть больно…"
— Тоша, ты сегодня работать будешь?
— А что? — я лениво повернулся к Юленьке, которая стояла перед ростовым зеркалом в одном кружевном белье
