пелёнок, он был маленьким магом огромной силы, инстинктивно использовавшим дар для защиты и доминирования в среде, где был чужаком. Он выстроил вокруг себя стену из страха и уважения, которая защищала, но одновременно наглухо отрезала от любого человеческого тепла, превращая в одинокого правителя своего маленького, стерильного мирка.
— Люди чувствуют это, — вздохнул егерь, собирая документы со стола. — Пары, которые приходят усыновлять, видят опрятного, красивого мальчика, но когда подходят ближе… они выбирают других. Не потому что он плохой, а потому что рядом с ним неуютно. Он чужой там, Рубеус. Не злодей, но чужой всему тому миру.
Вердикт отца — «не злодей, но чужой» — повис в воздухе, давая мне слабую надежду. Если Том ещё не наслаждается чужой болью, а лишь защищает свои границы доступными методами, значит, есть шанс перенаправить эту силу, дать ему защиту другого рода.
Мы молчали какое-то время, каждый погружённый в свои мысли. Роберт наконец поднялся, начал убирать со стола, и я помог ему, механически вытирая столешницу, расставляя посуду по полкам. Мысли были далеко — в том лондонском приюте, где шестилетний ребенок живёт в изоляции, окружённый людьми, не способными понять его природу.
— Вечером вызову Альберта через камин, — сказал волшебник, вытирая руки. — Скажу, дело важное, касается тебя, твоего дара. Мне нужна его помощь и совет. Попрошу приехать завтра, если сможет. Альберт не из тех, кто откажет семье в трудную минуту. Если твой рассказ, документы и детали убедили меня, то убедят и его, но ты должен быть готов пересказать ему всё.
Страх кольнул под рёбрами, острый и холодный, я кивнул, сглатывая. Дед Альберт — умный, опытный человек, которого не обманешь пустыми словами. Если кто-то сможет увидеть несостыковки в рассказе или почувствовать фальшь, то именно он.
— Готов, — выдавил я. — Постараюсь убедить, что мой дар реален, что нам нужна помощь.
Отец ушёл в мастерскую заниматься рутинными делами, я же остался сидеть, глядя на остывающий чай. Мысли метались между образом чистого, «правильного» приюта и фигуркой мальчика, который одним взглядом заставляет старших отступать, выковывая своё одиночество как броню. Броню, которую нам предстоит пробить.
Вечер спустился быстро — декабрьские дни коротки, и темнота накрыла лес задолго до ужина, превратив окна в чёрные зеркала, отражающие свет магических ламп и мерцание очага. Остаток дня прошёл в молчаливом напряжении: Роб возился в мастерской, занимая руки привычной работой, я сортировал ингредиенты в подвале, но думали мы об одном — о предстоящем разговоре.
После скромного ужина, когда за окнами воцарилась непроглядная ночь, Хагрид-старший поднялся из-за стола. Провёл ладонью по лицу и направился к камину с видом человека, идущего на трудный, но неизбежный шаг.
Папа бросил щепотку порошка в огонь — языки пламени вспыхнули изумрудом, отбросив на стены причудливые тени, и в зелёном вихре проступила голова Альберта. Разговор был коротким: племянник попросил дядю приехать утром, сославшись на срочность, и услышал в ответ спокойное согласие. Видимо, старый маг почувствовал тревогу в голосе родственника и понял — не время для расспросов через каминную связь.
Когда пламя вернулось к обычному оранжевому цвету, я выдохнул воздух, который, казалось, держал в груди всё это время, и почувствовал, как усталость навалилась тяжёлым грузом. Спать не хотелось, но отец настоял — завтра долгий день, нужны силы. Я поплёлся в свою комнату, зная, что ночь будет беспокойной, полной обрывков тревожных снов о том, как проницательный взгляд деда находит каждую трещину в моей легенде.
Глава 44. Круг доверия
Меня разбудил резкий хлопок сработавшего каминного перехода — чёткий звук и характерное завывание разорвали утреннюю тишину, заставив сердце забиться быстрее. В отличие от вчерашнего утра, когда я спокойно выспался в пустом доме, сегодня покой был нарушен с самого начала. Вскочил с кровати, босые ноги коснулись прохладного пола, посылая дрожь по всему телу. Быстро оделся — фланелевая рубашка, плотные штаны, шерстяные носки — стараясь не шуметь, словно любой лишний шорох мог нарушить хрупкое равновесие этого утра. Каждая пуговица казалась неподатливой, пальцы не слушались, путаясь в петлях. Я сделал глубокий вдох, пытаясь включить ту самую «взрослую» часть сознания, которая обычно помогала мне справляться с паникой, но сегодня она работала со сбоями.
Спустился вниз по лестнице, крепко держась за перила, потому что руки дрожали предательски, выдавая волнение, которое я пытался загнать поглубже. Дерево было гладким, отполированным годами прикосновений, и этот тактильный контакт немного заземлял. Из гостиной доносились приглушенные голоса — низкий, рокочущий баритон отца и другой, более сухой, скрежещущий, как старый пергамент.
Роб уже встречал родственника в гостиной, стоя у камина. Зеленоватое пламя спало, осело искрами на кованой решётке. Запах горелой сажи и магического озона висел в воздухе плотным облаком, смешиваясь с ароматом утреннего кофе, который егерь, видимо, успел сварить ещё до прибытия гостя.
Альберт Данновер стоял посреди комнаты, очищая себя чарами — типичный рефлекс всех британских магов. Двоюродный дед выглядел серьёзным — без той тёплой улыбки, которую я запомнил с дня рождения, без лёгкого прищура, выдающего добродушие. Его лицо было сосредоточенным, почти официальным, словно он прибыл не к родственникам, а на важную деловую встречу, где каждое слово будет взвешиваться, как золото на гоблинских весах. Строгая мантия из дорогого тёмно-синего сукна, идеально вычищенные ботинки, серебряная застёжка в виде гербового зверя — всё в нём кричало о статусе и важности момента.
Серые глаза, встретившись с моими, показались особенно пристальными, изучающими, словно пытались прочитать ответы на ещё не заданные вопросы. Я почувствовал, как мурашки пробежали по спине от этого внимания, проникающего слишком глубоко, видящего слишком много.
— Доброе утро, Рубеус, — сказал он ровным тоном, в котором не было ни тепла, ни холода, только спокойная констатация факта.
— Доброе утро, сэр, — ответил я, стараясь не отводить взор.
Мы прошли на кухню. Стол уже был накрыт — папа постарался, приготовил яичницу с беконом, с горкой жареных колбасок и фасолью на гарнир. Он сделал тосты, заварил свежий чай и кофе, аромат которого наполнял комнату, пытаясь создать иллюзию уюта. Но эта иллюзия разбилась о тягостное безмолвие. Мы сели за стол, но никто не потянулся к еде. Завтрак остывал, а напитки в кружках переставали парить. Пауза была неловкой, звенящей, наполненной невысказанными словами. Я смотрел в свою тарелку, чувствуя на себе тяжесть присутствия отставного чиновника, и перебирал в уме варианты начала разговора, но все они казались глупыми и неуместными.
— Не стоит тянуть, — наконец прервал безмолвие старик. Он отодвинул нетронутую тарелку и сцепил
