привязанные к ним невидимые нити. Колонна окончательно потемнела, а с ней потемнела и смотровая чаша – на Белой площади расцвел громадный черный цветок. Облупившиеся стенки чаши и колонны стали гладкими, заблестели на солнце.
Сит и Вельт уже бежали вниз, вслед за вырвавшимися из загонов магульдинцами.
Горсинг в озлоблении застонал. С ногами забрался на скамейку и, упираясь в нее подошвами гронд, стал надрывно, с придыханием дергать – хотел если не оторвать руки, то выломать подгнившую деревянную кромку.
Сидевшая неподалеку девочка отвлеклась от парунка, никак не желавшего покидать клетку, и с удивлением поглядывала то на суету внизу, на дне ямы, то на обезумевшего Горсинга.
– Поджигай, ну же! Давай! Быстрей! – надрывался Гийюд.
Со дна неслись неразборчивые крики.
Горсинг не видел, что именно там происходит. Перед глазами вспыхнуло, когда он наконец правой рукой выломал кусок дерева. Горсинга отбросило вбок. Падая, он почувствовал, как на изломе дернулась левая рука – она по-прежнему держалась за скамью.
В яме все произошло слишком быстро.
В какой-то момент голоса и звуки стихли. Можно было подумать, что Белая площадь опустилась под воду. Воздух стал тугим, осязаемым, будто и не воздух, а вааличий пух. Движения замедлились. Грудь сдавило холодным прикосновением – трудно дышать, невозможно крикнуть. И только парунок передвигался по жердочке с неизменной резвостью.
«Что происходит?»
Глухой хлопок – и все успокоилось. Онемение прошло. Левая рука легко отпустила кромку скамьи, а правая выпустила деревянный обломок.
Горсинг наскоро ощупал локоть. Понял, что перелома нет, и сразу бросился по ступеням к нижнему ряду.
Подбежал к Гийюду. Увидел, что колонна и смотровая чаша вернули свой изначальный серый цвет, вновь были старыми, облупленными. Веревка, тройным хватом державшая Аюна, лежала на земле. Один конец по-прежнему тянулся к стальному кольцу колонны. Другой конец пустовал. Узлы не тронуты. По сторонам веревки – тканая поддевка, в которую был одет Аюн. Сам бегунок пропал.
Неподалеку лежали копье, гронды с мягкой многослойной подошвой и кожаные нилеты с нашивками из кольчуги и стальных пластин. Значит, одного магульдинца забрал зордалин. Остальные держались возле кругового ограждения. Безучастно смотрели на колонну. Они уже поняли, что идея с живцом оказалась неудачной. Поняли, что теперь им не поймать Пожирателя.
На высоте двух саженей на колонне висели обе сети. Они запутались в креплениях, к которым прежде цепляли оружие для бойцов. Пропитанные огневой солью и подожженные брошенными факелами, они горели густым сизым пламенем. По колонне к смотровой чаше вытягивались черные языки копоти.
– Легкой ковки, – прошептал Горсинг.
Аюн погиб напрасно. Они ничего не добились.
В лагерь возвращались понуро. Даже магульдинцы почти не переговаривались. Вспоминать засаду никто не хотел. Горсинг и не пытался выяснить у Вельта, что именно ему удалось увидеть там, в Дикой яме. Сейчас это было не так важно.
– Что дальше? – спросил Вельт, когда их отряд отстал от красных почти на полквартала.
– Дальше мы сами по себе, – процедил Горсинг.
– Уверен? – осторожно вмешался Сит.
Свою марионетку он бросил на Белой площади. В последние дни Аюн был главным и самым веселым из его зрителей.
– Хочешь стать следующим живцом? – тихо, со злостью спросил Горсинг.
– Думаешь, они опять будут делать эту ерунду? С западней и остальным? Ну и ловушки, там, сетки…
– Нас это не интересует.
– Просто уйдем? – спросил Вельт.
– Дождемся удобного момента. Сегодня отдыхаем. Завтра. Может, послезавтра. Предупреди Тарха.
Тарха предупредить не успели.
Уходя к Дикой яме, Горсинг оставил его в дозоре на Мыторной улице. Объяснил, как действовать и что сказать, если вдруг Эрза приведет подмогу. Там, на Мыторной, его и нашли. Мертвого. Кто-то сбоку пробил ему горло.
– Следов не прятали. – Вечером Вельт отчитывался перед Горсингом, старался говорить как можно тише. – Думаю, человек пять, может, больше. Ударили справа. Значит, левша. Рана грубая. Слишком сильный и неточный удар – почти под челюсть. Значит, Тарх пытался уйти. Не смог.
Горсинг задумчиво поглаживал все еще болевший локоть. Провалиться под землю, угодить в одну из красных ловушек, погибнуть под рухнувшей стеной, столкнуться с ниадами, наконец, просто исчезнуть – все это не вызвало бы удивления. Но получить удар в шею, истечь кровью в окружении незаметенных следов – здесь, в Авендилле, было странно.
– С него сняли тахом.
– Что?!
– Да. Кто-то срезал родовую сигву. И сделал это аккуратно.
Горсинг хотел сказать, что сам пойдет осмотреть тело, когда Вельт протянул ему лоскут грязной ткани.
– Что это?
– Записка.
– Кому?
– Тебе.
– Кому… Что это значит?
– Эта записка для тебя. Сам посмотри, там написано. Лежала под ногой Тарха.
Глава 2
Авендилл
Для получения лицевой сигвы необходимо подтвердить принадлежность к одному из отмеченных родов. Как правило, лицевая сигва наносится в день кухтиара, который таковую принадлежность и подтверждает. Узор лицевой сигвы зависит от основателя рода, его истории и архивной отметки в списках, которых после преобразований Вольмара Адельвита стало три:
1. Хриалитовые списки, корнями уходящие в годы, предшествовавшие Великому переселению из Земель Ворватоила.
2. Приобщенные списки, корнями уходящие в годы освоения Земель Эрхегорда (1 в. до к. э.-1 в. от к. э.).
3. Луаварские списки, в которые по личному дозволению ойгура может быть включен любой доказавший свою значимость новый род.
Создание Луаварских списков стало частью Адельвитского соглашения, подписанного в 245 г. от к. э. и ознаменовавшего окончание Темной эпохи.
«Пособие для занятий по истории в младших училищах». Подготовлено Наместным старшим училищем Вер-Гориндора
Сегодня я проснулся раньше всех. Меня разбудил раскалившийся браслет. Правая рука пульсировала. Следовало бы привыкнуть к этой боли, но всякий раз она заставала меня врасплох.
Я дрожал. Мне было страшно.
Не хотел никого будить. Тихо поднялся с расстеленной на полу мешковины.
Ночевать мы устроились в южной части Авендилла, недалеко от скотной кромки, – выбрали один из полуразрушенных, вычищенных домов, в которых не осталось ни мебели, ни окон.
Солнце едва осветило небо, но этого было достаточно, чтобы, подойдя к пролому в стене, разглядеть руку.
С тех пор как Старая дорога завела нас в Лаэрнорский лес, рука изменилась. Верхние фаланги пальцев стали коричневыми, будто их разукрасили болотной хной перед праздником Наур’тдайских свечей, как это делали дети в моем родном княжестве. Ногти побелели, выросли непривычно грубыми, толстыми. Вчера я пробовал их подрéзать и обнаружил, что внутри они теперь пористые, неоднородные. Суставы потемнели и припухли. Кожа вокруг вросшего браслета покрылась темно-бордовой коркой – гибкой и плотной, будто линель.
Я опасался, что с рукой опять что-то случилось, однако новых изменений не обнаружил.
Браслет
