Что-то горело, что-то дымило. Кто-то безумно орал там, внутри этого последнего оплота обороны шляхты.
Слышались стоны и мольбы о пощаде. В дыму возились люди. Скорее мои, чем враги. Искали выживших. Гусары бранились на польском, а наши на русском ругались зло, истошно. Видно, это были раненые, которые хотели жить, привлекали к себе внимание таким образом. Или наоборот пытались доказать, что их нельзя убивать, а надо взять в плен.
— Господарь! Сюда. — Махнул наш провожатый
Еще полминуты ходьбы по этому задымленному аду, и меня с телохранителями вывели чуть поодаль, где воняло не так сильно. Здесь несколько рейтар, спешившись, нависали над связанными шляхтичами. Было их около десятка. Но вроде бы сюда же тащили еще.
— Вот, господарь, гетман их. Жолкевский. Подле знамени нашел его. Доспехи — то…
Я уже не слушал вестового, смотрел в глаза своему врагу, а тот, стоя на коленях замер, гордо вскинул голову и уставился на меня.
— Царик. — Произнес он надменно.
Глава 7
Лица моих людей, окруживших Жолкевского и прочих поставленных на колени шляхтичей, посуровели. Стоящий над гетманом замахнулся, но мой взгляд остановил его. Даже жеста не нужно было, человек все сразу понял, опустил глаза, замер.
Сам разберусь. Сам спрошу с этого, излишне много о себе думающего, пана за такую надменность.
— Здравствуй, Станислав. — Смотрел на него, оценивал.
Доспех помят, есть следы от попадания пуль. Как минимум два. В корпус. Защита плеча левой руки и локтя исцарапана. Видимо он прикрывался ею, когда отбивался. И получил несколько секущих ударов. Но ладно украшенная, травленная золотом сталь выдержала. Шлем скинут, утерян в битве или взят моими парнями, как трофей. На лбу зреет огромный кровоподтек, словно рог он набухает на лбу темным синим цветом. Щека в крови. Губы справа тоже. Видимо прилетело ему хорошенько прямо в голову.
Я тоже не то чтобы цел и невредим. В крови, грязи. Но моей голове досталось ощутимо меньше. Хотя по шлему прилетало и не раз.
— Молчишь? — Жолкевский действительно не отвечал, смотрел на меня, как озлобленный волк, ждущий только момента, чтоб кинуться. — Или языка нашего не понимаешь?
— Разумею. — Процедил он. — С тобой только… С тобой говорить тошно.
В ответ я только ухмыльнулся.
— Отчего же? Побил я тебя и панов твоих, а ты не веришь до сих пор.
— Колдовство. — Он процедил это, резко дернул головой. — Вы московиты все чертовы колдуны.
— Ой ли. — Я продолжал ухмыляться. — Признаешь поражение?
Он вскинул на меня взгляд, ощерился, молчал.
— Скажи мне, пан. Зачем ты шел от Смоленска на Москву?
— Я гетман, я шляхтич, я не позволю говорить с собой вот так. — Зло начал он. — Да, ты одолел меня. Да, я твой… — Он с трудом смог выдавить из себя следующие слова. — Я твой пленник. Но это не значит, что позволю говорить со мной, как… Как…
— А как? Мы на поле боя, а не в шатрах, где идет дипломатическая беседа. Ты пришел сюда с огнем и мечом. — Я махнул рукой на постепенно появляющиеся из оседающего порохового дыма, белокаменные остовы монастырского подворья. — Твои люди жгли и били русских окрест Смоленска. Как мне с тобой говорить, пан?
Вокруг дым действительно рассеивался. Возы, что спустили на последний оплот обороны хоругви Жолкевского, тушили. Люди мои все активнее занимались поисками раненых. Разбирали убитых. Стаскивали с них трофеи. Но большая часть воинства сейчас ушла к польскому лагерю. Уверен и пехота, четыре моих построения, от редутов двинулась туда, напирая на отходящих всадников.
— Я шляхтич, я гетман и требую к себе соответствующего обращения! — Пан был непреклонен.
— Так скажи мне, гетман. Какой приказ у тебя был? Кто его тебе дал? — Я буравил его взглядом. — Хочешь переместиться в мой шатер, отвечай на вопросы.
— Шатер… Твой шатер… Да кто ты такой⁉ — Взревел, дернулся, попытался вскочить разъяренный гетман. Он перестал сдерживаться и наконец-то показал свое ко мне отношение. — Ты… Ты… Очередной самозванец, вчерашний холоп, возомнивший, что можешь быть равным мне, равным королю. Ты… Ты… — Задохнулся от злости и нехватки кислорода, чтобы говорить. Сбился на хрип и гортанные какие-то выкрики.
— Все сказал? — Ответил я холодно.
Он зло смотрел на меня, молчал.
— Все, что тебе надо знать, лях… — Уставился на него. На лице не было ни единого намека на ту усмешку, с которой до этого говорил с ним. Шутки в сторону. — Все, что тебе надо знать, так это то, что я разбил тебя. Как ты там сказал… Холоп и самозванец разгромил лучших рыцарей Речи Посполитой. Сколько ты их привел? Шесть тысяч? Сколько из них мертвы? Сколько еще умрет сегодня? А, пан?
— Дьявол.
— Вот-вот. — Я наклонился к нему, сдавил правой рукой подбородок. Слушалась она уже ощутимо лучше. Все же плечо не выбито, потянул сильно. Пройдет. — Я воевода земли Русской. И я задал тебе вопрос.
— И что ты мне сделаешь? Царик? — Он смотрел зло. — Что? У Смоленска стоит мой король с войском…
— Его войско истощено, гетман. Ты забрал лучшие силы и повел их на Москву. — Холодно проговорил я. — Казаки больше грабят округу, чем служат. Наемники ждут денег. Ты. — Я криво усмехнулся, вспоминая Клушинскую катастрофу. — Если бы ты смог одолеть меня, все пошло бы иначе, а сейчас… Сейчас Жигмонту я не позавидую.
— Жигмонт не вся Речь Посполитая!
— Думаешь твои паны выступят против нас? Все, кто пришел под Смоленск, кто пришел сюда, авантюристы, жадные до грабежа. Уверен, их смерть будет только в радость младшим братьям и прочим претендентам на их земли и имущество.
Гетман скрипнул зубами, а я отметил, что в словах моих, как оказалось, есть доля правды.
— Я знаю зачем вы шли к Москве. — Продолжил говорить холодно и злобно. — Но мне важно, чтобы ты. Ты, Станислав Жолкевский, сам сказал это.
— Иди к дьяволу.
Я посмотрел за его спину, на других пойманных гусар, они перешептывались, смотрели то в землю, то в сторону, то пытались поднять взгляд, но тут же опускали его.
— Кто из вас готов говорить? — Спросил я спокойно, не обращая внимания на пана гетмана.
— Повисла тишина.
— Слишком много гонора у вас, паны. Вы здесь на чужой земле и ведете себя не как гости.
Жолкевский выругался на своем, польском наречии. Злобно, хлестко. Смысла я не понял, но судя по интонации, он поносил и меня и моих служилых людей и все царство Московское, опустившееся до того, что холоп слишком многое на себя берет.
— Никто. — Я не удивлен. Вновь наклонился к Станиславу. — А что же мои гонцы? Где они? Раз ты такой благородный рыцарь, то почему же они не вернулись ко мне и не сказали, что ты принял мое предложение биться в поле?
Он уставился на меня, показал зубы.
— Холоп не может быть гонцом. Вору не стать рыцарем.
— Ясно.
Разговор был окончен. Интересно, а на что надеялся этот пан, так обращаясь с посланными к ним людьми.
Я медленно достал из ножен свой бебут. Сегодня он уже славно послужил мне. Взвесил его в руке. Хотя… Есть у меня идейка получше.
— Убьешь связанного, холоп. — Процедил Жолкевский.
— Да нет, я же не ты. Я не убиваю послов и безоружных, не морю голодом женщин и детей. — Поднял взгляд на служилого человека, что охранял Станислава. — Напоить, развязать и вернуть ему саблю. Биться будем на закате.
— Кто ты, чтобы вызывать меня? — Процедил Станислав.
— Либо ты бьешься со мной, либо тебя заколют, как свинью. Ты же так поступил с моими людьми? Гетман? — Я ногой уперся ему в плечо, толкнул. Этот жест был унизительным. — Что, может приказать измазать тебя дерьмом, чтобы это был достойный повод ответить на мой вызов или как?
— Дьявол! — Взревел он.
— На заходе солнца. Когда всех твоих упырей мы выловим и свяжем, будет поединок. Пешими. Сабля на саблю. Я все сказал.
С этими словами повернулся, ощущал спиной что ждут меня вестовые. Докладывать торопятся о том, что творится окрест.
